Трое в лодке не считая собаки жанр произведения


«Трое в лодке, не считая собаки» Джерома K.Джерома: ирония, комический лиризм, история создания | Нина Щербак | Литературная критика

 

Джером Капка Джером (1859 – 1927)

 

«Трое в лодке, не считая собаки» (в английском варианте Three Men in a Boat (To Say Nothing of the Dog), 1889) — юмористическая повесть Джерома К. Джерома и повествует о лодочной поездке по реке Темзе (из Кингстона в Оксфорд). Прототипами троих героев являются реально существовавшие люди. Джей – в оригинальном тексте он называется только по первой букве своего имени (английская буква J от имени автора Jerome), Джордж Вингрейв (друг Джерома, который позднее стал менеджером в известном банке Барклай) и Карл Хентшель (названный в книге Гаррисом), основавший в Лондоне печатное дело.  Есть в книге и еще один персонаж – собака Монморанси, которой главный герой обладал только в книге, в реальной жизни Джерому К. Джерому подобное животное подарили только в России, спустя много лет после выхода произведения. Впрочем, существует версия, в основу которой положена идея о том, что сам Джером считал:  какая-то часть сознания англичанина обязательно напоминает собачьи черты и ассоциация человека и данного домашнего животного неминуема [1].

История начинается с того, что трое друзей (а также фокстерьер) проводят вечер в комнате Джея, покуривая, обсуждая болезни, от которых они страдают, приходят к обоюдному выводу, что им, наконец, необходим отдых. Оставаться отдыхать на природе героям не хочется по причине скуки, прогулки по морю могут закончиться плохо, так диктует здравый смысл, поэтому герои решают отправиться в путешествие по реке Темзе.

<-- Первое издание книги в 1889 г.

 

Первоначальная идея Джерома К. Джерома заключалась в том, чтобы написать хороший путеводитель по пригородам Лондона. Во-первых, это сразу поместило бы повесть в разряд произведений, которые строятся по принципу «путешествия» или даже образуют свой собственный жанр [2], весьма распространенный и в русской традиции и называемый «литературным путешествием». Подобный жанр представляет собой исторически сложившуюся традицию описания литератором (поэтом) собственного путешествия [2, с. 149]. Как и в любом художественном произведении, автор-путешественник из всего увиденного творит «особый мир», в котором раскрывается «жизненный смысл явлений и их интимный характер». Сначала Джером собирался назвать книгу «Повесть о Темзе». «Я даже не собирался сначала писать смешной книги», — признавался он в мемуарах. Книга должна была сосредоточиться на Темзе и её «декорациях», ландшафтных и исторических, и только с небольшими смешными историями «для разрядки». «Но почему-то оно так не пошло. Оказалось так, что оно всё стало „смешным для разрядки“. С угрюмой решительностью я продолжал… Написал с дюжину исторических кусков и втиснул их по одной на главу» [3]. Первый издатель, Ф. У. Робинсон, сразу выкинул почти все такие эпизоды и заставил Джерома придумать другой заголовок. Джером написал уже половину текста, когда ему в голову пришла идея  названия — „Трое в лодке“.

Некоторые исторические фрагменты, упоминание известных персоналий и географических точек, однако, в книге сохранились. Так, в повести говорится о  знаменитом Хэмптон-Корт, дворце в пригородах Лондона, резиденции короля Генриха Восьмого, а также об Обезьяним Острове и Острове Великой Хартии Вольностей, известных достопримечательностях на берегах реки Темзы по дороге из Лондона в Оксфорд.

Имя Генриха Восьмого (1491 —1547) — притча во «языцех» для истории Англии. У этого короля, как известно,  было шесть жен, многих из которых он сам казнил (самая известная казнь второй жены, Анны Болейн). Ради брака с Анной Болейн, используя как повод собственное желание появления наследника мужского пола, Генрих провозгласил Английскую Реформацию, после чего его отлучили от Католической церкви за развод с первой супругой, Екатериной Арагонской. Он же основал  Англиканскую церковь, которая полностью отделилась от Римской Католической. Джером К. Джером использует знаменитые имена без особой корысти, в том смысле, что он совершенно не упоминает трагедии, связанной с историческими персонажами, а относится к известным героям просто как к милым любовникам: «Около Энкервик-Хауса,   неподалеку   от  Мыса  пикников,  сохранились развалины  старого  монастыря. Возле этого старого монастыря Генрих Восьмой, говорят,  поджидал и встречал Анну Болейн. Он встречался с нею также у замка Хивер  в графстве Кент и еще где-то около Сент-Олбенса. В те времена жителям Англии  было, вероятно, очень трудно найти такое местечко, где эти беспечные молодые люди не крутили бы любовь. Случалось  ли  вам  когда-нибудь  жить  в  доме,  где  есть  влюбленная парочка?   Это   очень   мучительно».  И далее: «Нечто  похожее, вероятно, было и тогда, когда этот легкомысленный юноша Генрих  Восьмой  ухаживал  за  своей маленькой Анной. Обитатели Бакингемшира неожиданно  натыкались на них, когда они бродили вокруг Виндзора и Рэйсбери, и  восклицали:  "Ах,  вы  здесь!"  Генрих,  весь  вспыхнув,  отвечал: "Да, я приехал,  чтобы  повидаться  с  одним  человеком", — а Анна говорила: "Как я рада  вас  видеть!  Вот  забавно!  Я  только что встретила на дороге мистера Генриха Восьмого, и он идет в ту же сторону, что и я".

Остров Великой Хартии другая историческая реалия, упомянутая Джеромом,  это — английский остров, на котором, как полагают, почти 800 лет назад была подписана Великая хартия вольностей. В тексте Джерома К. Джерома о нем говорится так: «Мы  отправились  на  остров  Великой  Хартии и обозрели камень, который стоит  там  в домике, и на котором, как говорят, был подписан этот знаменитый документ.  Впрочем,  я не могу поручиться, что он был подписан именно там, а не  на  противоположном берегу, в Раннимиде, как утверждают некоторые. Сам я склонен отдать  предпочтение  общепринятой  островной  теории.  Во  всяком случае,  будь  я одним из баронов тех времен, я настоятельно убеждал бы моих товарищей  переправить  столь  ненадежного  клиента,  как  король  Иоанн, на остров, чтобы оградить себя от всяких неожиданностей и фокусов».  Имеется в виду Иоа́нн (Джон) Безземе́льный (1167 —1216) — король Англии с 1199 года, чье правление считается одним из самых катастрофических за всю историю Англии — оно началось с завоевания Нормандии французским королём Филиппом II Августом и закончилось гражданской войной, почти свергшей его с трона (за свои поражения он получил ещё одно прозвище «Мягкий Меч», Softsword). В 1213 году он признал Англию вассалом папы римского, чтобы закончить раздор с католической церковью, а в 1215 году восставшие бароны заставили его подписать Великую хартию вольностей, из-за этого Иоанн наиболее всего и стал известен.

Помимо исторических реалий в их вольной интерпретации, на наш взгляд, интересен момент, связанный с созданием самого механизма «английского юмора». Британский (или английский) юмор несёт в себе сильный элемент сатиры, приемы включают в себя двусмысленность и интеллектуальные шутки, преуменьшение, преувеличение, сарказм при невозмутимой подаче [4]. Стоит отметить, что каждый британский автор, естественно, вырабатывает свой собственный прием. Классическим юмористическим примером могут служить пьесы Оскара Уайльда, например, в его пьесе «Как важно быть серьезным» одним из самых ярких эпизодов является диалог с матерью невесты: «Потерю одного из родителей еще можно рассматривать как несчастье, но потерять обоих, мистер Уординг, похоже на небрежность»). Сходной по популярности можно назвать  книгу Джорджа Микеша «Как быть иностранцем» (How to be an Alien, 1946), в которой английский юмор достигает высшей точки: «Конечно, английская девушка способна подучить, ну, например, географию. Но когда девушка знает, столицей чего — Румынии, Венгрии или Болгарии, — является Будапешт, пропадает весь шик. А если при ней, знающей, что Будапешт — столица Румынии, в этом качестве будет вдруг упомянут Бухарест, она должна выказать хотя бы некоторое недоумение. Будет гораздо милее при упоминании Барбадоса, Банска Быстрицы или Фиджи поинтересоваться: — Ах, эти островки… Из Британских? (Как правило, следует положительный ответ»). В обоих примерах комический или юмористический эффект строится либо на преуменьшении значимости чего-то («потерять обоих родителей, похоже на небрежность»), либо на подчеркнуто преувеличенном равнодушии в отношение знания или обнаружения собственной эрудиции:  «ах, эти островки… Из Британских?». В отношении Джером К. Джерома следует сказать, что он тоже изобретает механизм юмористического изложения, и дается ему это не сразу.

Как следует из воспоминаний «Моя жизнь и время» [3], критика Джером К.Джерома была нещадной и беспощадной, почти до самой той встречи  с редактором Робинсоном, который и опубликовал «Трое в лодке». До этого репутация Джерома было очень шаткой: «Думаю, смело можно сказать, что в первые двадцать лет моей писательской карьеры ни одного другого автора в Англии так не поносили, как меня. «Панч» неизменно именовал меня «Гарри К’Гарри», после чего наставительно вещал о том, какой великий грех для писателя – путать юмор с вульгарностью и остроумие с наглостью. Что касается журнала «Нэшнл обсервер», даже галке в Реймсском соборе не досталось столько проклятий, сколько обрушивали на мою голову едва ли не каждую неделю Уильям Эрнест Хенли и его надменные молодые люди. Я бы должен быть польщен, но в то время я все принимал всерьез и немало страдал. Макс Бирбом постоянно на меня гневался. «Стандард» объявил меня чумой английской беллетристики, а «Морнинг пост» приводила в пример того, к каким печальным последствиям приводит излишнее образование среди низших классов. На обеде по случаю открытия ресторана «Краснапольски» на Оксфорд-стрит (ныне «Фраскати») меня усадили рядом с литератором Гарольдом Фредериком, только что прибывшим из Америки. Я заметил, что он посматривает на меня с любопытством. – Где ваш каменный топор? – спросил он вдруг. – Оставили в гардеробной? Он объяснил, что, по отзывам в английских литературных журналах представлял меня каким-то первобытным дикарем» [3].

Наиболее известная шутка Джерома К. Джерома касается, помимо прочего, анекдота в отношении барометров, на которые нельзя положиться, трудностей, связанных с обучением игры на шотландской волынке. Другие смешные истории – описание тех трудностей, с которыми сталкиваются путешественники во время прогулки по реке. Обращает на себя внимание нетривиальность шуток, которые обычно, то есть конвенционально, используются в театральных постановках. Эпизод – история о двух пьяных героях, которые случайно забрались в одну постель, история о приготовлении «ирландского жаркого» (попытка смешать в новом блюде все объедки, оставшиеся с предыдущего ужина, как известно, изюминка эпизода – описание того, как собака Монморенси тоже хочет поучаствовать во всеобщем деле, в какой-то момент возвращается к месту приготовления еды и приносит туда дохлую крысу в качестве своего посильного вклада). Другой эпизод, описанный в третьей главе, – история, связанная с непосильным бременем вешания  картины на стену.

Критики сходятся на мысли о том, что Джером. К. Джером достигает такого поразительного комического эффекта путем описания самых тривиальных деталей жизни. Он настолько виртуозен в описаниях повседневности, что достигает в этом эффекта гротеска, косвенно используя творческие приемы Марка Твена [5]. Только ли его?

Авторы, которые исследуют историю создания английского юмора и его отражение в литературе, выделяют несколько этапов становления традиции, включающей творчество Чосера, Уильяма Шекспира, Эдварда Лира, Джонатана Свифта, Генри Филдинга, Чарльза Диккенса, Сомерсета Моэма, Артура Конан Дойла, Джорджа Оруэлла, Агаты Кристи. Комизм ситуаций, описанный Чосером или Шекспиром, отличен от политической сатиры Джонатана Свифта и Генри Филдинга. Сходным образом, тонкие намеки Конан Дойла не похожи на реалистичность Сомерсета Моэма и прямодушие Чарльза Диккенса. Подобный список писателей показывает, что традиция юмора менялась, как менялись и жанры повествования. «Трое в лодке» включает в себя многочисленные примеры иронии,  ее различных средств и форм воплощения, метафорических переносов («и говядина и земляника со сливками тоже чувствовали себя неважно»), смены регистра («он сошел на берег во вторник, и когда пароход отвалил от пристани, проводил его грустным взглядом»), игры слов (« – Что прикажете принести, сэр? – Унесите меня отсюда, –  последовал еле слышный ответ»), каждый из которых создает «объем» повествовательных техник и насыщает текст своеобразием и настроением [6].

Разница между текстами разных авторов заключается в основополагающих принципах литературных традиций, которые воплощаются в произведениях по-разному. Если для Филдинга или Джонатана Свифта характерна политическая сатира, то в XIX веке более заметно - полное отсутствие сатиры, за  исключение, как пишут критики, творчества Лорда Байрона [7], что объясняется, в частности, юридическими законами против письменной клеветы, как и законами, гласными и негласными, Викторианского общества, в целом. Подобная традиция сатирического изображения действительности возвращается, по мнению историков и литературоведов, только в XX веке, в творчестве Т.С. Элиота и Ивлина Во, а также в произведениях Хаксли и Оруэлла, Вирджинии Вульф и Джеймса Джойса. «Трое в лодке, не считая собаки» как будто бы - «частная история», рассказанная с доверием и полным пониманием частного мира действительности истинного англичанина, она не является политическим памфлетом и, скорее всего, даже не воплощает в себе идей определенного класса или сословия.

Обращают на себя внимание приемы юмора, механизмов его реализации, которые обнаруживаются и ярче всего проявляются в детской литературе (возможно, неслучайно в тексте Джерома К. Джерома в аннотации к первой главе значится, что речь в главе пойдет о «средстве против болезни печени у детей»). Подобные примеры «детскости и юмора» включают, по данным исследования М.Забараки, пять основных приемов, самые яркие из которых это: включение в повествование гротескных персонажей (собака, которая ассоциируется с человеком), ирония по отношению к правительству или историческим реалиям (о подобных примерах речь шла выше, имеются в виду случаи упоминания Генриха Восьмого), примеры нонсенса (факт утверждения персонажами и повествователем того, что они больные всеми болезнями, кроме воспаления коленной чашечки), «физический» юмор, то есть «юмор действия», когда шутка не вербализуется, а реализуется в действии, «на практике» (в тексте: «тогда  он  расстегнул меня и осмотрел сверху донизу, потом взял меня за руку  и  ударил  в грудь, когда я меньше всего этого ожидал, –  довольно-таки подлая  выходка, по моему мнению, – и вдобавок боднул меня головой»), шутки, реализуемые путем игры автора с персонажами, их нарочито комическое появление и т. д. Можно говорить о том, что этим  приемам соответствуют десять «областей юмористической парадигмы», которые  можно обнаружить как в детской литературе, так и в тексте Джерома К. Джерома. Области (или средства выражения) включают примеры а) преувеличения или гиперболы («если бы Джордж действительно спал еще больше, он с равным успехом  мог  бы  умереть  и сэкономить, таким образом, деньги на квартиру и стол, б) удивительности описываемого события, его экстраординарности («и  вот вам снится, что на вас сел слон и что извержение вулкана бросило вас  на  дно моря вместе со слоном, который спокойно спит у вас на груди. Вы просыпаетесь  и  приходите  к  убеждению, что, действительно? случилось что-то ужасное.  Прежде  всего,  вам  кажется,  что  пришел конец света, но потом вы решаете,  что  это  невозможно, и что на палатку напали воры или убийцы, или, может  быть,  случился  пожар», в) абсурдности описываемой ситуации или утверждения («будь  все  люди  похожи  на  того  парня,  которого  я однажды видел на пароходе,  шедшем  в  Ярмут,  эту  загадку было бы довольно легко объяснить»), г) насмешки («когда  Монморенси  перешел  на мое иждивение, я никак не думал, что мне удастся  надолго  сохранить его у себя. Я сидел, смотрел на него (а он, сидя на  коврике  у  камина,  смотрел  на  меня)  и  думал:  эта  собака долго не проживет.  Ее  вознесут  в  колеснице на небо – вот что с ней произойдет), д) проявления жестокости  («вы  выражаете эту мысль обычным способом, но помощь  не  приходит,  и вы чувствуете, что вас пинают ногами тысячи людей и что вас душат», е) вербальной реализации юмористического взгляда на жизнь [8].

Таким образом, иронический эффект, реализация метафор, смена регистра, театральные приемы, эффект «частной истории», в некоторых случаях, нарочитое сходство с детской литературой и характеризующими ее приемами юмора, создают особое настроение повествования в повести Джерома К.Джерома «Трое в лодке», подчеркивают ее своеобразие. Задуманное как историческая хроника или путеводитель, произведение превратилось в классический образец воплощения английского юмора и частной истории жизни, популярной до сих пор.

 

Литература:

[1] Geoffrey Harvey. "Introduction". Oxford World's Classics edition of Three Men in a Boat. Oxford, 1998

[2] Краснощекова Е. Иван Александрович Гончаров. Мир творчества. СПб.: Пушкинский Фонд, 1997

[3] Джером К. Джером. «Моя жизнь и время». М.: Аст, 2014

[5] De la Oulton, Carolyn.  Below the fairy city. The life of Jerome K. Jerome. Brighton: Victorian secrets limited, 2012

[7] Ünal AYTÜR. Humour and satire in English literature. Çankaya Üniversitesi Fen-Edebiyat Fakültesi. Journal of Arts and Sciences Sayõ. 3 May 2005

[8] Matthew D. Zbaracki. Descriptive study of how humor in literature serves to engage in their reading dissertation.  Ohio: Ohio State University, 2003

www.topos.ru

Жанровое своеобразие повести Джерома К. Джерома «Трое в лодке, не считая собаки» Текст научной статьи по специальности «Языкознание и литературоведение»

УДК 821.112.2(091)

ЖАНРОВОЕ СВОЕОБРАЗИЕ ПОВЕСТИ ДЖЕРОМА К.ДЖЕРОМА «ТРОЕ В ЛОДКЕ, НЕ СЧИТАЯ СОБАКИ»

© 2012 Д.А.Розеватов

Поволжская государственная социально-гуманитарная академия

Статья поступила в редакцию 06.03.2012

Статья посвящена жанровому своеобразию повести Джерома К.Джерома «Трое в лодке, не считая собаки». А также в статье исследуется влияние английского менталитета на особенности юмористики Джерома. Ключевые слова: Джером К.Джером, повесть, жанр, юмористика.

Повесть «Трое в лодке, не считая собаки» всегда была и до сих пор остаётся наиболее популярной книгой во всём корпусе произведений Джерома К.Джерома. Она написана в жанре юмористического путешествия, получившего к тому времени уже достаточно богатую традицию в английской литературе. Для литературы островного государства, прочно завоевавшего морское первенство среди европейских стран, естественным было развитие жанра путешествия. В основе его лежали путевые заметки британских моряков, иногда даже пиратов. Эти заметки часто имели достаточно высокий уровень вымысла. Позже жанр путевых заметок стал включать элементы авантюрного романа, романа воспитания, назидательного романа, утопии и др. К романам путешествия можно отнести «Утопию» Т.Мора, «Робинзона Крузо» Д.Дефо, «Путешествия Гулливера» Дж. Свифта, хотя более детальное определение жанровой специфики этих произведений значительно дистанцирует их друг от друга.

Романы путешествия, или «вояжные романы», или травелоги играли значительную роль в развитии европейской культуры. Ведь с процессом коммуникации, отражаемом в произведениях этого жанра, связан такой важный для национального самосознания фактор, как противостояние «свой» - «чужой». Масштаб для оценки явлений «чужого» мира даёт «свой» мир путешественника - его родина, образ которой обладает значением реального центра, дающего возможность оценить «чужой» мир путешествия. Английский путешественник, выступая в роли обобщённого героя, является типичным носителем черт своего времени и культурной среды, этико-эстетических норм и менталитета.

Розеватов Денис Александрович, ассистент кафедры английского языка Поволжского института им. П.А.Столыпина, аспирант кафедры русской, зарубежной литературы и методики их преподавания. E-mail: den [email protected] ru

В девятнадцатом веке появился новый тип путешественника, вояжирующего не с деловыми визитами, не по торговым надобностям, а просто из любопытства. Записки таких «туристов» в свою очередь обогатили английскую литературу путешествий, которая не имела себе равных во всей Европе.

Для жителей островного государства естественно стремление расширить свои представления о мире путешествием на материк. Интересно сочеталось с этим качеством органично присущее англичанам чувство юмора: это сочетание послужило основой развития жанра юмористического путешествия. Начало его развитию положил Л.Стерн своим романом «Сентиментальное путешествие Йорика по Франции и Италии». За ним последовал Т.Смоллетт -«Путешествие Хамфри Клинкера», Ч.Диккенс - «Посмертные записки Пиквиккского клуба», Р.Л.Стивенсон - «Путешествие внутрь страны». В этих произведениях, в особенности у Диккенса, впервые появились образы забавных чудаков, неприспособленных к жизни, испытывающих непреодолимые трудности при столкновении с самыми простыми житейскими обстоятельствами.

Исследователи английской литературы1 отмечают, что чудачество героев этих романов -способ и форма проявления человечности. Герои-чудаки отражают протест писателей против буржуазной прозы жизни, корыстолюбивой целеустремлённости и положительности буржуа. Разумному, расчётливому и скучному честолюбцу противопоставляется наивный, добродушный герой. В этом отношении повесть Джерома близка произведениям великих английских писателей: чудачества его героев - своеобразная форма протеста против нивелирующих норм буржуазной жизни, обыденности и рутины повседневной жизни.

1 Королёва О.А. Ирония в «малой прозе» Джерома Джерома и английская литературная традиция. Автореф. ... дис. канд. филол. наук. - М: 2006.

Герои «Троих в лодке...» не предпринимают далёких плаваний. Они отправляются на лодке вниз по течению Темзы, а назад возвращаются на поезде. Путешествие задумано героями, как оздоровительное мероприятие: прочитав медицинскую энциклопедию, они нашли у себя симптомы почти всех болезней и решили, что неизлечимо больны. Так что с основной рекой Англии в книге связаны мотивы освобождения от забот и тревог, радости, отдыха, дружеского общения, здоровья. Путешествие по Темзе в те времена были обычным делом для лондонцев, поэтому река у Джерома так «заселена» - героям постоянно встречаются такие же праздные путешественники.

Вообще связь с водной стихией органично присуща англичанам. Титул «владыки морей» сопутствовал Великобритании несколько веков. Г.Гачев отмечает, что сущность английского менталитета двойственна: каждый британец и джентльмен, и моряк. «Если джентльмен весь -самосдержанность в своём доме-крепости у камина, то моряк весь - спонтанность и открытость всем ветрам и впечатлениям, идеям и дей-ствиям»2. Именно так и построена книга Джерома: в первой главе все четверо (считая собаку) сидят у камина в своей гостиной, потом движутся по Темзе и возвращаются домой, к тому же камину.

Следует отметить, что Джером в своей повести выходит за рамки уже сложившегося жанра. Как нами отмечалось выше, произведения классической английской литературы, относимые к романам юмористического путешествия, весьма существенно дистанцированы друг от друга. Во всяком случае, их содержание далеко не исчерпывается описанием забавных приключений героев. Это относимо и к новаторскому роману Л.Стерна, и даже к «Посмертным запискам Пи-квиккского клуба», с которыми чаще всего сравнивают книгу Джерома.

В своей юмористике Джером тесно связан с богатыми традициями предшествующей английской литературы. Юмор всегда национален, и своеобразный английский юмор не самоцелен, он выражает яркую особенность национального менталитета - толерантность, культ неприкосновенности частной жизни («Мой дом - моя крепость»). Поэтому в Англии традиционно уважают чудаков, людей со странностями, «со сдвигом». Правда, это не совсем схоже с философичным шутовством героев Шекспира. Это скорее не шуты, а чудаки. Английское чудачество - одна из сторон национального характера. В нём нашёл выражение культ неприкосновенности личности. Законопослушные в целом

2 Гачев Г.Д. Национальные образы мира: Курс лекций. - М.: 1998. - С. 168.

англичане оставляют за собой право на странности, причуды, даже эксцентричность. Безвредное чудачество таким образом становится знаменем борьбы за свою индивидуальность: так человек хочет отличаться от остальных, и никто не имеет права отказать свободному британцу в этом праве. Такая репутация жителей Британии существует уже несколько веков, и Джером всячески старается её поддержать. Смешные ситуации, в которые они попадают, юмор, с которым они их воспринимают, можно рассматривать, как стиль жизни, часть образа мыслей. Может быть, это - реакция на сложность мира, своеобразное терапевтическое средство, дающее возможность хоть как-то смириться с его несовершенством. Во всяком случае, Джером в книге «Трое в лодке.» широко использует все возможности юмористики. Он демонстрирует редкое знание эстетической категории комического, показав почти все типы ситуаций, способных вызвать доброжелательный смех. Самое примитивное положение, которое неизменно вызывает смех читателей или зрителей - падение героя. Это выведение комического во внешний ряд, низовой комизм является древним приёмом, уходящим корнями в фольклор, в народную смеховую культуру. Падение вызывает смех, если не связано с серьёзными последствиями для упавшего. Герои Джерома постоянно падают, но ни разу автор не говорит о том, что кто-то из них хоть немного пострадал. Причём кувырком, вверх ногами летят и фокстерьер Монморенси, и пассажиры лодки. Весёлая клоунада не прекращается на протяжении всего повествования.

Джером развивает в своём произведениии и юмор характеров. Здесь он следует древней традиции, берущей начало в творчестве Тео-фраста, в его книге «Характеры». Однако у Джерома полностью отсутствует сатирический элемент, составляющий основу произведения Теофраста. Юмор Джерома - добродушный, не высмеивающий, а смешащий. Правда, образы троих друзей - путешественников мало индивидуализированы, но в повести присутствует множество внесценических персонажей, которые обладают ярко выраженными личностными чертами: это дядюшка Поджер, некоторые встречающиеся героям в ходе их путешествия люди и даже фокстерьер Монморенси. Широко представлена в повести также ирония. Менее всего привлекает Джерома сатира. Его юмор -добрый, но не легковесный. В книге «Втроём на четырёх колёсах», являющейся прямым продолжением «Троих в лодке.» есть эпизод, наглядно демонстрирующий подобное отношение автора к юмору. В одном из городов Германии они видят странную пару: двоих англичан, но

только не таких, какими они на самом деле являются, а таких, какими их представляют в Европе. Настоящий англичанин видит схожих персонажей только в комиксах: «Я повернулся и увидел путешествующего британца с дочерью - в таком виде, который считается для нас обязательным, по мнению континентальных жителей. «Милорд» и «мисс», во плоти и крови представлявшие оригинал того, что по традиции изображается в европейских юмористических журналах и на сценах, были перед нами воочию... Милорд был высок и худ, с жёлтыми волосами, огромным носом и длинными торжественными бакенбардами. Девица была длинная и угловатая. На ней были прюнелевые ботинки на резинках, пенсне и саквояж, привязанный к поясу. В руках она тоже несла альпеншток и общим видом походила на узкую, длинную подушку на ходулях»3.

Позже герой узнал, что некоторые из его друзей видели эту парочку в Берлине и Париже. Выяснилось, что это были «актёры, нанятые в видах сохранения международного мира. Французское министерство иностранных дел, желая унять озлобление толпы, требующей войны с Англией, наняло эту удивительную парочку и отправило гулять по Парижу. Толпа, увидев живые образчики британских граждан, начала смеяться, и негодование превратилось в веселье, так как невозможно стремиться убить того, кто смешон»4.

Это весьма показательный эпизод, наглядно демонстрирующий позицию Джерома относительно роли юмора в жизни: смех уничтожает вражду, объединяет людей, несёт доброе, позитивное начало. Пусть люди не воюют, а смеются, и на всей земле воцарится мир. Очевидно, эта установка была основной для самого Джерома - в своей юмористике он преследовал те же цели. Однако повесть «Трое в лодке.» не является лишь юмористическим произведением, пусть даже высокохудожественным. В его повести Темза является не просто местом забавных происшествий и комических ситуаций. Она несёт архитепическую нагрузку, являясь некоей связующей нитью между прошлым и настоящим Англии и самих героев, как истинных британцев. Англия - страна с богатым историческим прошлым, которым герои гордятся и которое прекрасно знают. Вырвавшись из лондонской суеты и духоты на лоно природы, они ощущают некую почти первобытную связь между природным и социальным началом, сливаются с прошлым, видят его перед собой. Так, во время первой ночёвки на берегу реки, герои начинают

3Джером К. Джером. Втроём на четырёх колёсах. Мир сцены. Рассказы / Пер. с англ. - М: 1994. - С. 104.

4 Там же. - С. - 105 - 106.

ощущать себя участниками исторических событий, произошедших более половины тысячелетия назад, но значимых для их страны: «Мало что вокруг нас напоминало о девятнадцатом веке. Глядя на реку, освещённую утренним солнцем, можно было подумать, что столетия, отделяющие нас от незабываемого июньского утра 1215 года, отошли в сторону, и что мы, сыновья английский йоменов, в платье из домотканого сукна, с кинжалами за поясом, ждём здесь, чтобы увидеть, как пишется та потрясающая страница истории, значение которой открыл простым людям через четыреста пятьдесят лет Оливер Кромвель»5.

Историческое событие, при котором «присутствуют» герои Джерома - подписание Великой хартии вольностей королём Иоанном. «Король Иоанн сходит на берег, мы ждём, затаив дыхание, и вот громкий крик сотрясает воздух, и мы знаем, что большой краеугольный камень английского храма свободы прочно лёг на своё место». (Там же) (Курсив наш - Д.Р.). Герой Джерома чувствует свою непосред-ственную причастность к истории своей страны, он словно присутствует при этом историческом событии: видит на себе одежду средневекового йомена, томится от долгого ожидания и жары, радуется вместе со всеми обретению свободы. В сознании героя прошлое связано с настоящим, а настоящее проецируется в будущее. Такой приём позволяет автору ярко и наглядно выявить характерное для английского менталитета ощущение непрерывающейся связи со своим прошлым, бережное отношение к нему. Этим определяются наиболее выразительные черты, характеризующие английский национальный менталитет: традиционализм и консерватизм. Таким образом, путешествие по воде имеет у Джерома архетипическое значение - река символизирует родовую память.

Интересно, что несколькими страницами ниже Джером иронизирует над тем, о чём говорит здесь так пафосно. Возникает привычная комическая ситуация: герои ставят парус на своей лодке. Никто этого делать не умеет. Гар-рис запутался в мокром полотнище и упал, остальные же подумали, что так надо. Когда он стал взывать к ним с требованием освободить его, они выполнили его просьбу, солидно заметив, что каждый англичанин имеет освящённое законом право на свободу. Таким образом, серьёзное, даже пафосное отражение лучших сторон национального менталитета органично сочетается в книге Джерома с самым демократичным юмором, что и составляет жанровое своеобразие повести.

5 Он же. Трое в лодке, не считая собаки. Как мы писали роман. Рассказы / Пер. с англ. - М: 1994. - С. - 171.

THE GENRE'S ORIGINALITY OF JEROME K.JEROME'S HUMOROUS NOVEL «THREE MEN IN A BOAT (TO SAY NOTHING OF THE DOG)»

© 2012 D.A.Rozevatov

Samara State Academy of Social Sciences and Humanities

This article is devoted to the genre's originality of Jerome K.Jerome's humorous novel «Three Men in a Boat (To Say Nothing of the Dog)». Also the influence of English mentality on Jerome's humour features. Key words: Jerome K. Jerome, humorous novel, genre, humour.

Denis Alexandrovich Rozevatov, post graduate student of Department of Russian and Foreign Literature and Methods of Teaching. E-mail: den [email protected] ru

cyberleninka.ru

Трое в лодке, не считая собаки

Трое в лодке, не считая собаки (англ. Three Men in a Boat (To Say Nothing of the Dog), 1889) — юмористическая повесть Джерома К. Джерома. Представляет собой отчет о лодочной поездке по реке Темзе между Кингстоном и Оксфордом.

История создания и персонажи

Прототипами троих являются сам Джером (рассказчик Джей — в оригинале только первая буква имени — J. от Jerome) и его два действительно существовавших друга, с которыми он часто катался на лодке: Джордж Уингрейв (ставший позднее главным менеджером в банке Barclays) и Карл Хентшель (основавший в Лондоне печатное дело и в книге названный Гаррисом). Пес Монморанси — персонаж вымышленный. («Монморанси я извлек из глубин собственного сознания», — признавался Джером; но даже Монморанси позже «материализовался» — собака, как говорят, была подарена Джерому через много лет после выхода книги, в России в Санкт-Петербурге.)

Первоначально планировалось, что книга будет путеводителем, освещающим местную историю по мере следования маршрута. Сначала Джером собирался назвать книгу «Повесть о Темзе». «Я даже не собирался сначала писать смешной книги», — признавался он в мемуарах. Книга должна была сосредоточиться на Темзе и её «декорациях», ландшафтных и исторических, и только с небольшими смешными историями «для разрядки». «Но почему-то оно так не пошло. Оказалось так, что оно всё стало „смешным для разрядки“. С угрюмой решительностью я продолжал… Написал с дюжину исторических кусков и втиснул их по одной на главу». Первый издатель, Ф. У. Робинсон, сразу выкинул почти все такие куски и заставил Джерома придумать другой заголовок. «Я написал половину, когда мне в голову пришло это название — „Трое в лодке“. Лучше ничего не было».

Первая глава вышла в августовском выпуске ежемесячника «Домашние куранты» (редактор Ф. У. Робинсон) 1888-го, последняя в июньском 1889-го. Пока повесть печаталась, Джером подписал договор в Бристоле с издателем Дж. У. Эрроусмитом, который купил и издал книгу поздним летом 1889-го. Через двадцать лет после того как книга впервые вышла в твердом переплете, было продано более 200 000 экземпляров в Британии и более миллиона в Америке.

Одна из наиболее замечательных черт книги — «вечная молодость»; шутки кажутся смешными и остроумными и сегодня. В предисловии к изданию 1909 года Джером признавался в собственном недоумении по поводу неуменьшающейся популярности книги: «Мне думается, я писал вещи и посмешнее». Тем не менее, именно эту книгу в конце концов стали называть «едва ли не самой смешной книгой в мире».

Для своего времени популярность книги объясняется также ее новизной с точки зрения идеи. Очень популярные тогда Конан Дойл, Райдер Хаггард, Редьярд Киплинг, Роберт Луис Стивенсон предлагали читателю совершенно нереальных героев и таких же нереальных злодеев. В повести Джерома читатель встречает самых заурядных типов, которые находят себе развлечение, так сказать, «за углом» (причём почти за тем же, за которым живет сам читатель). В эпоху, когда в напыщенности и высокопарности литература не испытывала недостатка, у Джерома можно было получить «глоток свежего воздуха».

К настоящему времени книга переведена почти на все языки мира, включая японский, «фонографию» Питмана, иврит, африкаанс, ирландский, португальский. Наибольшей популярностью при жизни Джерома «Трое» пользовались в Германии и России. На английском языке книга была экранизирована три раза (в 1920, 1933, и 1956), по ней был поставлен мюзикл, несколько раз адаптирована для телевидения и сцены, много раз читалась по радио и записывалась на кассету, как минимум дважды ставилась «театром одного актера». Книга регулярно переиздается по сегодняшний день.

Сюжет

Книга начинается с представления читателю героев — Джорджа, Гарриса, Джея (рассказчика) и собаки по кличке Монморанси. Мужчины коротают вечер в гостях у Джея, курят и обсуждают болезни, от которых все они ужасно страдают. Они приходят к выводу, что все их беды из-за переутомления и им срочно нужен отдых. После долгого обсуждения были отвергнуты каникулы в сельской местности и морская прогулка (Джей описывает печальный опыт своих шурина и друга в путешествиях такого рода). В итоге троица решает отправиться вверх по Темзе на лодках, от Кингстона до Оксфорда, разбивая на ночь лагерь (несмотря на все рассказы Джея о предыдущем опыте установки тентов и палаток). Отплытие назначено на ближайшую субботу. Джордж в этот день должен быть на работе («Джордж должен был спать в банке с десяти до четырех каждый день, кроме субботы. По субботам его будили и выпроваживали в два.»), так что Джей и Гаррис должны самостоятельно добраться до Кингстона на поезде. На станции Ватерлоо они не могут найти нужный поезд (сбивающая с толку планировка железнодорожных станций часто обыгрывалась в комедиях Викторианской эпохи), так что им приходится дать взятку машинисту, чтобы тот направил свой поезд именно в Кингстон. Там их дожидается нанятая лодка и они начинают свое путешествие. Джордж присоединяется к ним позже, в Вейбридже. Остальная часть истории рассказывает об их путешествии и случающихся в течение него инцидентах. Первоначально книга задумывалась как путеводитель, и это можно заметить по тому, что рассказчик описывает достопримечательности и населенные пункты (к примеру, Хэмптон-Корт, Хэмптонская церковь св. Марии, Обезьяний остров, Остров Великой Хартии Вольностей и Марлоу), размышляет о связи этих мест с историей. Несмотря на это, автор часто делает юмористические отступления, например, о ненадежности барометров в деле предсказания погоды, или о трудностях, с которыми сталкивается человек при обучении игре на шотландской волынке. Самой частой темой становятся реалии путешествия по реке (например, рыбная ловля или гребля) и трудности, подстерегающие неопытных и излишне доверчивых путешественников. Книга включает в себя классические юмористические сценки: история о двух подвыпивших джентльменах, в темноте улегшихся на одну кровать, о гипсовой форели в семнадцатой главе, или ирландском рагу в четырнадцатой, приготовленном путем смешения остатков провизии из корзины с продуктами:

«Я забыл остальные ингредиенты нашей стряпни; знаю только, что ничего не было упущено. Помню еще, как в конце этой процедуры Монморанси, который проявлял ко всему происходящему величайший интерес, куда-то удалился с серьезным и задумчивым видом, а через несколько минут притащил в зубах дохлую водяную крысу. По-видимому, он хотел внести свою лепту в наше пиршество, но что это было — насмешка или искреннее желание помочь — я сказать не могу»

Экранизации

См. также

Ссылки

Примечания

dic.academic.ru

ирония, комический лиризм, история создания – тема научной статьи по языкознанию и литературоведению читайте бесплатно текст научно-исследовательской работы в электронной библиотеке КиберЛенинка

ФИЛОЛОГИЧЕСКИЕ НАУКИ

УДК: 81.42

Щербак Н. Ф.

к.ф.н., ст. преподаватель кафедра английской филологии и лингвокультурологии Санкт-Петербургский государственный университет

«ТРОЕ В ЛОДКЕ, НЕ СЧИТАЯ СОБАКИ» ДЖЕРОМА К. ДЖЕРОМА: ИРОНИЯ, КОМИЧЕСКИЙ ЛИРИЗМ, ИСТОРИЯ СОЗДАНИЯ

Целью данного исследования является описание и анализ истории создания повести Джерома К.Джерома «Трое в лодке, не считая собаки», выявление своеобразия механизма воздействия на читателя, описание роли юмористического и иронического подтекста.

Ключевые слова: Джером К. Джером, нарратив, ирония, юмор, сатира.

«Трое в лодке, не считая собаки» (в английском варианте Three Men in a Boat (To Say Nothing of the Dog), 1889) — юмористическая повесть Джерома К. Джерома и повествует о лодочной поездке по реке Темзе (из Кингстона в Оксфорд). Прототипами троих героев являются реально существовавшие люди. Джей — в оригинальном тексте он называется только по первой букве своего имени (английская буква J от имени автора Jerome), Джордж Вингрейв (друг Джерома, который позднее стал менеджером в известном банке Барклай) и Карл Хентшель (названный в книге Гаррисом), основавший в Лондоне печатное дело. Есть в книге и еще один персонаж — собака Монморанси, которой главный герой обладал только в книге, в реальной жизни Джерому К.Джерому подобное животное подарили только в России, спустя много лет после выхода произведения. Впрочем, существует версия, в основу которой положена идея о том, что сам Джером считал: какая-то часть сознания англичанина обязательно напоминает собачьи черты и ассоциация человека и данного домашнего животного неминуема [1].

История начинается с того, что трое друзей (а также фокстерьер) проводят вечер в комнате Джея, покуривая, обсуждая болезни, от которых они страдают, приходят к обоюдному выводу, что им, наконец, необходим отдых. Оставаться отдыхать на природе героям не хочется по причине скуки, прогулки по морю могут закончиться плохо, так диктует здравый смысл, поэтому герои решают отправиться в путешествие по реке Темзе.

Первоначальная идея Джерома К. Джерома заключалась в том, чтобы написать хороший путеводитель по пригородам Лондона. Во-первых, это сразу поместило бы повесть в разряд произведений, которые строятся по принципу «путешествия» или даже образуют свой собственный жанр [2], весьма распространенный и в русской традиции и называемый «литературным путешествием». Подобный жанр представляет собой исторически сложившуюся традицию описания литератором (поэтом) собственного путешествия [2, с. 149]. Как и в любом художественном произведении, автор-путешественник из всего увиденного творит «особый мир», в котором раскрывается «жизненный смысл явлений и их интимный характер». Сначала Джером собирался назвать книгу «Повесть о Темзе». «Я даже не собирался сначала писать смешной книги», — признавался он в мемуарах. Книга должна была сосредоточиться на Темзе и её «декорациях», ландшафтных и исторических, и только с небольшими смешными историями «для разрядки». «Но почему-то оно так не пошло. Оказалось, так, что оно всё стало «смешным для разрядки». С угрюмой решительностью я продолжал... Написал с дюжину исторических кусков и втиснул их по одной на главу» [3]. Первый издатель, Ф. У. Робинсон, сразу выкинул почти все такие эпизоды и заставил Джерома придумать другой заголовок. Джером написал уже половину текста, когда ему в голову пришла идея названия — «Трое в лодке».

Некоторые исторические фрагменты, упоминание известных персоналий и географических точек, однако, в книге сохранились. Так, в повести говорится о знаменитом Хэмптон-Корт, дворце в пригородах Лондона, резиденции короля Генриха Восьмого, а также об Обезьяним Острове и Острове Великой Хартии Вольностей, известных достопримечательностях на берегах реки Темзы по дороге из Лондона в Оксфорд.

Имя Генриха Восьмого (1491-1547) — притча во «языцех» для истории Англии. У этого короля, как известно, было шесть жен, многих из которых он сам казнил (самая известная казнь — второй жены, Анны Болейн). Ради брака с Анной Болейн, используя как повод собственное желание появления наследника мужского пола, Генрих провозгласил Английскую Реформацию, после чего его отлучили от Католической церкви за развод с первой супругой, Екатериной Арагонской. Он же основал Англиканскую церковь, которая полностью отделилась от Римской Католической. Джером К. Джером использует знаменитые имена без особой корысти, в том смысле, что он совершенно не упоминает трагедии, связанной с историческими персонажами, а относится к известным героям просто как к милым любовникам: «Около Энкервик-Хауса, неподалеку от Мыса пикников, сохранились развалины старого монастыря. Возле этого старого монастыря Генрих Восьмой, говорят, поджидал и встречал Анну Болейн. Он встречался с нею также у замка Хивер в графстве Кент и еще где-то около Сент-Олбенса. В те времена жителям Англии было, вероятно, очень трудно найти такое местечко, где эти беспечные молодые люди не крутили бы любовь. Случалось ли вам когда-нибудь жить в доме, где есть влюбленная парочка? Это очень мучительно». И далее: «Нечто похожее, вероятно, было и тогда, когда этот легкомысленный юноша Генрих Восьмой ухаживал за своей маленькой Анной. Обитатели Бакингемшира неожиданно натыкались на них, когда они бродили вокруг Виндзора и Рэйсбери, и восклицали: «Ах, вы здесь!» Генрих, весь вспыхнув, отвечал: «Да, я приехал, чтобы повидаться с одним человеком», — а Анна говорила: «Как я рада вас видеть! Вот забавно! Я только что встретила на дороге мистера Генриха Восьмого, и он идет в ту же сторону, что и я».

Остров Великой Хартии другая историческая реалия, упомянутая Джеромом, — это английский остров, на котором, как полагают, почти 800 лет назад была подписана Великая хартия вольностей. В тексте Джерома К. Джерома о нем говорится так: «Мы отправились на остров Великой Хартии и обозрели камень, который стоит там в домике, и на котором, как говорят, был подписан этот знаменитый документ. Впрочем, я не могу поручиться, что он был подписан именно там, а не на противоположном берегу, в Раннимиде, как утверждают некоторые. Сам я склонен отдать предпочтение общепринятой островной теории. Во всяком случае, будь я одним из баронов тех времен, я настоятельно убеждал бы моих товарищей переправить столь ненадежного клиента, как король Иоанн, на остров, чтобы оградить себя от всяких неожиданностей и фокусов». Имеется в виду Иоанн (Джон) Безземельный (1167-1216) — король Англии с 1199 года, чье правление считается одним из самых катастрофических за всю историю Англии — оно началось с завоевания Нормандии французским королём Филиппом II Августом и закончилось гражданской войной, почти свергшей его с трона (за свои поражения он получил ещё одно прозвище «Мягкий Меч», Softsword). В 1213 году он признал Англию вассалом папы римского, чтобы закончить раздор с католической церковью, а в 1215 году восставшие бароны заставили его подписать Великую хартию вольностей, из-за этого Иоанн наиболее всего и стал известен.

Помимо исторических реалий в их вольной интерпретации, на наш взгляд, интересен момент, связанный с созданием самого механизма «английского юмора». Британский (или английский) юмор несёт в себе сильный элемент сатиры, приемы включают в себя двусмысленность и интеллектуальные шутки, преуменьшение, преувеличение, сарказм при невозмутимой подаче [4]. Стоит отметить, что каждый британский автор, естественно, вырабатывает свой собственный прием. Классическим юмористическим примером могут служить пьесы Оскара Уайльда, например, в его пьесе «Как важно быть серьезным» одним

из самых ярких эпизодов является диалог с матерью невесты: «Потерю одного из родителей еще можно рассматривать как несчастье, но потерять обоих, мистер Уординг, похоже на небрежность»). Сходной по популярности можно назвать книгу Джорджа Микеша «Как быть иностранцем» (HowtobeanAlien, 1946), в которой английский юмор достигает высшей точки: «Конечно, английская девушка способна подучить, ну, например, географию. Но когда девушка знает, столицей чего — Румынии, Венгрии или Болгарии, — является Будапешт, пропадает весь шик. А если при ней, знающей, что Будапешт — столица Румынии, в этом качестве будет вдруг упомянут Бухарест, она должна выказать хотя бы некоторое недоумение. Будет гораздо милее при упоминании Барбадоса, Банска Быстрицы или Фиджи поинтересоваться: — Ах, эти островки... Из Британских? (Как правило, следует положительный ответ»). В обоих примерах комический или юмористический эффект строится либо на преуменьшении значимости чего-то («потерять обоих родителей, похоже на небрежность»), либо на подчеркнуто преувеличенном равнодушии в отношение знания или обнаружения собственной эрудиции: «ах, эти островки. Из Британских?». В отношении Джером К. Джерома следует сказать, что он тоже изобретает механизм юмористического изложения, и дается ему это не сразу.

Как следует из воспоминаний «Моя жизнь и время» [3], критика Джером К. Джерома была нещадной и беспощадной, почти до самой той встречи с редактором Робинсоном, который и опубликовал «Трое в лодке». До этого репутация Джерома было очень шаткой: «Думаю, смело можно сказать, что в первые двадцать лет моей писательской карьеры ни одного другого автора в Англии так не поносили, как меня. «Панч» неизменно именовал меня «Гарри К'Гарри», после чего наставительно вещал о том, какой великий грех для писателя — путать юмор с вульгарностью и остроумие с наглостью. Что касается журнала «Нэшнлобсервер», даже галке в Реймсском соборе не досталось столько проклятий, сколько обрушивали на мою голову едва ли не каждую неделю Уильям Эрнест Хенли и его надменные молодые люди. Я бы должен быть польщен, но в то время я все принимал всерьез и немало страдал. Макс Бирбом постоянно на меня гневался. «Стандард» объявил меня чумой английской беллетристики, а «Морнинг пост» приводила в пример того, к каким печальным последствиям приводит излишнее образование среди низших классов. На обеде по случаю открытия ресторана «Краснапольски» на Оксфорд-стрит (ныне «Фраскати») меня усадили рядом с литератором Гарольдом Фредериком, только что прибывшим из Америки. Я заметил, что он посматривает на меня с любопытством. — Где ваш каменный топор? — спросил он вдруг. — Оставили в гардеробной? Он объяснил, что, по отзывам в английских литературных журналах представлял меня каким-то первобытным дикарем» [3].

Наиболее известная шутка Джерома К. Джерома касается, помимо прочего, анекдота в отношении барометров, на которые нельзя положиться, трудностей, связанных с обучением игры на шотландской волынке. Другие смешные истории — описание тех трудностей, с которыми сталкиваются путешественники во время прогулки по реке. Обращает на себя внимание нетривиальность шуток, которые обычно, то есть конвенционально, используются в театральных постановках. Эпизод-история о двух пьяных героях, которые случайно забрались в одну постель, история о приготовлении «ирландского жаркого» (попытка смешать в новом блюде все объедки, оставшиеся с предыдущего ужина, как известно, изюминка эпизода — описание того, как собака Монморанси тоже хочет поучаствовать во всеобщем деле, в какой-то момент возвращается к месту приготовления еды и приносит туда дохлую крысу в качестве своего посильного вклада). Другой эпизод, описанный в третьей главе, — история, связанная с непосильным бременем вешания картины на стену.

Критики сходятся на мысли о том, что Джером К. Джером достигает такого поразительного комического эффекта путем описания самых тривиальных деталей жизни. Он настолько виртуозен в описаниях повседневности, что достигает в этом эффекта гротеска, косвенно используя творческие приемы Марка Твена [5]. Только ли его?

Авторы, которые исследуют историю создания английского юмора и его отражение в литературе, выделяют несколько этапов становления традиции, включающей творчество Чосера, Уильяма Шекспира, Эдварда Лира, Джонатана Свифта, Генри Филдинга, Чарльза Диккенса, Сомерсета Моэма, Артура Конан Дойла, Джорджа Оруэлла, Агаты Кристи. Комизм ситуаций, описанный Чосером или Шекспиром, отличен от политической сатиры Джонатана Свифта и Генри Филдинга. Сходным образом, тонкие намеки Конан Дойла не похожи на реалистичность Сомерсета Моэма и прямодушие Чарльза Диккенса. Подобный список писателей показывает, что традиция юмора менялась, как менялись и жанры повествования. «Трое в лодке» включает в себя многочисленные примеры иронии, ее различных средств и форм воплощения, метафорических переносов («и говядина и земляника со сливками тоже чувствовали себя неважно»), смены регистра («он сошел на берег во вторник, и когда пароход отвалил от пристани, проводил его грустным взглядом»), игры слов («- Что прикажете принести, сэр? — Унесите меня отсюда, — последовал еле слышный ответ»), каждый из которых создает «объем» повествовательных техник и насыщает текст своеобразием и настроением [6].

Разница между текстами разных авторов заключается в основополагающих принципах литературных традиций, которые воплощаются в произведениях по-разному. Если для Филдинга или Джонатана Свифта характерна политическая сатира, то в XIX веке более заметно — полное отсутствие сатиры, за исключением, как пишут критики, творчества Лорда Байрона [7], что объясняется, в частности, юридическими законами против письменной клеветы, как и законами, гласными и негласными, Викторианского общества, в целом. Подобная традиция сатирического изображения действительности возвращается, по мнению историков и литературоведов, только в XX веке, в творчестве Т.С. Элиота и Ивлина Во, а также в произведениях Хаксли и Оруэлла, Вирджинии Вульф и Джеймса Джойса. «Трое в лодке, не считая собаки» как будто бы — «частная история», рассказанная с доверием и полным пониманием частного мира действительности истинного англичанина, она не является политическим памфлетом и, скорее всего, даже не воплощает в себе идей определенного класса или сословия.

Обращают на себя внимание приемы юмора, механизмов его реализации, которые обнаруживаются и ярче всего проявляются в детской литературе (возможно, неслучайно в тексте Джерома К.Джерома в аннотации к первой главе значится, что речь в главе пойдет о «средстве против болезни печени у детей»). Подобные примеры «детскости и юмора» включают, по данным исследования М. Забараки, пять основных приемов, самые яркие из которых это: включение в повествование гротескных персонажей (собака, которая ассоциируется с человеком), ирония по отношению к правительству или историческим реалиям (о подобных примерах речь шла выше, имеются в виду случаи упоминания Генриха Восьмого), примеры нонсенса (факт утверждения персонажами и повествователем того, что они больные всеми болезнями, кроме воспаления коленной чашечки), «физический» юмор, то есть «юмор действия», когда шутка не вербализуется, а реализуется в действии, «на практике»(в тексте: «тогда он расстегнул меня и осмотрел сверху донизу, потом взял меня за руку и ударил в грудь, когда я меньше всего этого ожидал, — довольно-таки подлая выходка, по моему мнению, — и вдобавок боднул меня головой»), шутки, реализуемые путем игры автора с персонажами, их нарочито комическое появление и т. д. Можно говорить о том, что этим приемам соответствуют десять «областей юмористической парадигмы», которые можно обнаружить как в детской литературе, так и в тексте Джерома К. Джерома. Области (или средства выражения) включают примеры а) преувеличения или гиперболы («если бы Джордж действительно спал еще больше, он с равным успехом мог бы умереть и сэкономить, таким образом, деньги на квартиру и стол, б) удивительности описываемого события, его экстраординарности («и вот вам снится, что на вас сел слон и что извержение вулкана бросило вас на дно моря вместе со слоном, который спокойно спит у вас на груди. Вы просыпаетесь и приходите к убеждению, что, действительно? случилось что-то ужасное.

Прежде всего, вам кажется, что пришел конец света, но потом вы решаете, что это невозможно, и что на палатку напали воры или убийцы, или, может быть, случился пожар», в) абсурдности описываемой ситуации или утверждения («будь все люди похожи на того парня, которого я однажды видел на пароходе, шедшем в Ярмут, эту загадку было бы довольно легко объяснить»), г) насмешки («когда Монморенси перешел на мое иждивение, я никак не думал, что мне удастся надолго сохранить его у себя. Я сидел, смотрел на него (а он, сидя на коврике у камина, смотрел на меня) и думал: эта собака долго не проживет. Ее вознесут в колеснице на небо — вот что с ней произойдет), д) проявления жестокости («вы выражаете эту мысль обычным способом, но помощь не приходит, и вы чувствуете, что вас пинают ногами тысячи людей и что вас душат», е) вербальной реализации юмористического взгляда на жизнь [8].

Таким образом, иронический эффект, реализация метафор, смена регистра, театральные приемы, эффект «частной истории», в некоторых случаях, нарочитое сходство с детской литературой и характеризующими ее приемами юмора, создают особое настроение повествования в повести Джерома К. Джерома «Трое в лодке», подчеркивают ее своеобразие. Задуманное как историческая хроника или путеводитель, произведение превратилось в классический образец воплощения английского юмора и частной истории жизни, популярной до сих пор.

Литература

1. GeoffreyHarvey. "Introduction". OxfordWorld'sClassicseditionofThreeMeninaBoat. Oxford, 1998.

2. Краснощекова Е. Иван Александрович Гончаров. Мир творчества. — СПб.: Пушкинский Фонд, 1997.

3. Джером К. Джером. «Мояжизньивремя». — М.: Аст, 2014.

4. What are you laughing at? Simon Pegg. The Guardian, 10 February 2007.

5. De la Oulton, Carolyn. Below the fairy city.The life of Jerome K. Jerome. Brighton: Victoriansecretslimited, 2012.

6. Anthology of humour in English literature. [Электронный ресурс]. Дата обращения 01.12.2016. URL: http://svitppt.com.ua/angliyska-mova/antology-of-umor-in-englis-literature.html

7. Unal AYTUR. Humour and satire in English literature.^ankayaUniversitesi Fen-EdebiyatFakultesi.Journal of Arts and Sciences Sayo. 3 May 2005.

8. Matthew D. Zbaracki. Descriptive study of how humor in literature serves to engage in their reading dissertation. Ohio: Ohio State University, 2003.

cyberleninka.ru

Рецензии на книгу «Трое в одной лодке, не считая собаки. Трое на четырех колесах . Рассказы (сборник)»

"Old Father Thames", - пишет Джером Клапка Джером, именно так эта река перед нами и предстает, с древней историей и интересным настоящим, которое для нас, читателей XXI века уже глубокое прошлое. Я в первый раз читал эту книгу ребенком, и почему-то в моей памяти отложилось, что книга в основном о комичных ситуациях, которые то и дело возникают с незадачливыми путешественниками и их псом Монморенси. Оказалось, все совсем не так, комичные ситуации имеются, и смешные диалоги тоже, но вот основная часть книги – это путеводитель по городкам, деревушкам и просто историческим местам от Лондона вдоль Темзы до Оксфорда. Автор знакомит нас с живописными видами, рассказывает о местных жителях, дает исторические справки, повествуют о событиях дней минувших и особенностях настоящего. И все это подается с юмором, легкими парадоксами, легко и ненавязчиво.

Хотя для меня легкость оказалась сомнительной. Я рискнул прочитать книгу в оригинале, на английском, точнее в формате «билингва» - страничку на английском, затем ее перевод. И это оказалось довольно сложно. Да, я не особо большой знаток английского языка, но от юмористической книги ожидал легкого чтения. Описания природы состоят из длиннейших на пол страницы предложений с множеством незнакомых (не самых распространенных) эпитетов и оборотов. Диалоги содержат жаргонные словечки и народные выражения, а иногда еще и французские слова. Читатель наверняка запомнит (а надо ли это ему?) массу слов связанных с греблей, лодками, парусами, паровыми баркасами и прочей речной тематикой. В общем сложности есть, но вполне преодолимые. Ведь иногда стоит бороться с трудностями ради своего же удовольствия, особенно когда всегда можно сунуть нос в страничку с переводом. Примерно об этом в книге есть поразительно точная цитата, рассказывающая, почему плыть против течения лучше, чем по течению:

Гораздо больше удовольствия, напрягая спину, бороться с ним, идти вперед наперекор ему – по крайней мере, мне так кажется, когда Гаррис с Джорджем гребут, а я правлю рулем.

Кстати, об относительной сложности книги говорит и классический перевод, выполненный Михаилом Салье. Сравнивая оригинал с переводом, читатель убедится, что кое-какие фразы на русский перевести было очень не просто, более того в трех-четырех местах переводчик вообще опустил предложение, не пытаясь перевести.

В любом случае, удовольствия от чтения я получил много. И книгу рекомендую всем (есть еще не прочитавшие?). И на английском, и на русском, детям и взрослым. Все найдут для себя что-то интересное и отлично скоротают время, читая этот замечательный образец английской классики 19 века.

www.livelib.ru

Цитаты из книги «Трое в лодке, не считая собаки (сборник)»

Three Men in a Boat (To Say Nothing of the Dog),[Note 1] published in 1889, is a humorous account by Jerome K. Jerome of a boating holiday on the Thames between Kingston and Oxford.

The book was initially intended to be a serious travel guide, with accounts of local history along the route, but the humorous elements took over to the point where the serious and somewhat sentimental passages seem a distraction to the comic novel. One of the most praised things about Three Men in a Boat is how undated it appears to modern readers — the jokes seem fresh and witty even today.

The three men are based on Jerome himself (the narrator J.) and two real-life friends, George Wingrave (who went on to become a senior manager in Barclays Bank) and Carl Hentschel (the founder of a London printing business, called Harris in the book), with whom he often took boating trips. The dog, Montmorency, is entirely fictional but, "as Jerome admits, developed out of that area of inner consciousness which, in all Englishmen, contains an element of the dog." The trip is a typical boating holiday of the time in a Thames camping skiff. This was just after commercial boat traffic on the Upper Thames had died out, replaced by the 1880s craze for boating as a leisure activity.

Because of the overwhelming success of Three Men in a Boat, Jerome later published a sequel, about a cycling tour in Germany, entitled Three Men on the Bummel.

A similar book was published seven years before Jerome's work, entitled Three in Norway (by two of them) by J. A. Lees and W. J. Clutterbuck. It tells of three men on an expedition into the wild Jotunheimen in Norway.

____

Yet the book sold in huge numbers. "I pay Jerome so much in royalties," the publisher told a friend, "I cannot imagine what becomes of all the copies of that book I issue. I often think the public must eat them." The first edition was published in August 1889 and serialised in the popular magazine Home Chimes in the same year. The first edition remained in print from 1889 until March 1909, when the second edition was issued. During that time, 202,000 copies were sold. Jerome states in the author's introduction to the 1909 second edition, he'd been told another million copies had been sold in America by pirate printers. The book was translated into many languages. The Russian edition was particularly successful and became a standard school textbook. Jerome later complained in a letter to The Times of Russian books not written by him, published under his name in order to benefit from his success. Since its publication, Three Men in a Boat has never been out of print. It continues to be popular to the current day, with The Guardian ranking it #33 on The 100 Greatest Novels of All Time in 2003, and Esquire ranking it #2 in the 50 Funniest Books Ever in 2009.

The river trip is easy to re-create, following the detailed description, and this is sometimes done by fans of the book. Much of the route remains unchanged. For example, all the pubs and inns named are still open. A re-creation in 1993 by poet Kim Taplin and companions resulted in the travelogue Three Women in a Boat The book was also referenced in the 1956 parody novel on mountaineering, The Ascent of Rum Doodle, where the head porter Bing is said to spend "much of his leisure immersed in a Yogistani translation of Three men in a boat". In Have Space Suit—Will Travel, by Robert A. Heinlein, the main character's father is an obsessive fan of the book, and spends much of his spare time repeatedly re-reading it.

Science-fiction author Connie Willis paid tribute to Jerome's novel in her own 1997 Hugo Award-winning book To Say Nothing of the Dog. Her time-travelling protagonist also takes an ill-fated voyage on the Thames with two humans and a dog as companions, and encounters George, Harris, 'J' and Montmorency. The title of Willis' novel refers to the full title of the original book, "Three Men in a Boat - To Say Nothing of the Dog!".


--------

Three Men on the Bummel (also known as Three Men on Wheels) is a humorous novel by Jerome K. Jerome. It was published in 1900, eleven years after his most famous work, Three Men in a Boat (To Say Nothing of the Dog).

The sequel brings back the three companions who figured in Three Men in a Boat, this time on a bicycle tour through the German Black Forest. D. C. Browning's introduction to the 1957 Everyman's edition says "Like most sequels, it has been compared unfavourably with its parent story, but it was only a little less celebrated than Three Men in a Boat and was for long used as a school book in Germany." Jeremy Nicholas of the Jerome K. Jerome Society regards it as a "comic masterpiece" containing "set pieces" as funny or funnier than those in its predecessor, but, taken as a whole, not as satisfying due to the lack of as strong a unifying thread.

www.livelib.ru

Цитаты из книги «Трое в лодке, не считая собаки. Трое на четырех колесах (сборник)»

Three Men in a Boat (To Say Nothing of the Dog),[Note 1] published in 1889, is a humorous account by Jerome K. Jerome of a boating holiday on the Thames between Kingston and Oxford.

The book was initially intended to be a serious travel guide, with accounts of local history along the route, but the humorous elements took over to the point where the serious and somewhat sentimental passages seem a distraction to the comic novel. One of the most praised things about Three Men in a Boat is how undated it appears to modern readers — the jokes seem fresh and witty even today.

The three men are based on Jerome himself (the narrator J.) and two real-life friends, George Wingrave (who went on to become a senior manager in Barclays Bank) and Carl Hentschel (the founder of a London printing business, called Harris in the book), with whom he often took boating trips. The dog, Montmorency, is entirely fictional but, "as Jerome admits, developed out of that area of inner consciousness which, in all Englishmen, contains an element of the dog." The trip is a typical boating holiday of the time in a Thames camping skiff. This was just after commercial boat traffic on the Upper Thames had died out, replaced by the 1880s craze for boating as a leisure activity.

Because of the overwhelming success of Three Men in a Boat, Jerome later published a sequel, about a cycling tour in Germany, entitled Three Men on the Bummel.

A similar book was published seven years before Jerome's work, entitled Three in Norway (by two of them) by J. A. Lees and W. J. Clutterbuck. It tells of three men on an expedition into the wild Jotunheimen in Norway.

____

Yet the book sold in huge numbers. "I pay Jerome so much in royalties," the publisher told a friend, "I cannot imagine what becomes of all the copies of that book I issue. I often think the public must eat them." The first edition was published in August 1889 and serialised in the popular magazine Home Chimes in the same year. The first edition remained in print from 1889 until March 1909, when the second edition was issued. During that time, 202,000 copies were sold. Jerome states in the author's introduction to the 1909 second edition, he'd been told another million copies had been sold in America by pirate printers. The book was translated into many languages. The Russian edition was particularly successful and became a standard school textbook. Jerome later complained in a letter to The Times of Russian books not written by him, published under his name in order to benefit from his success. Since its publication, Three Men in a Boat has never been out of print. It continues to be popular to the current day, with The Guardian ranking it #33 on The 100 Greatest Novels of All Time in 2003, and Esquire ranking it #2 in the 50 Funniest Books Ever in 2009.

The river trip is easy to re-create, following the detailed description, and this is sometimes done by fans of the book. Much of the route remains unchanged. For example, all the pubs and inns named are still open. A re-creation in 1993 by poet Kim Taplin and companions resulted in the travelogue Three Women in a Boat The book was also referenced in the 1956 parody novel on mountaineering, The Ascent of Rum Doodle, where the head porter Bing is said to spend "much of his leisure immersed in a Yogistani translation of Three men in a boat". In Have Space Suit—Will Travel, by Robert A. Heinlein, the main character's father is an obsessive fan of the book, and spends much of his spare time repeatedly re-reading it.

Science-fiction author Connie Willis paid tribute to Jerome's novel in her own 1997 Hugo Award-winning book To Say Nothing of the Dog. Her time-travelling protagonist also takes an ill-fated voyage on the Thames with two humans and a dog as companions, and encounters George, Harris, 'J' and Montmorency. The title of Willis' novel refers to the full title of the original book, "Three Men in a Boat - To Say Nothing of the Dog!".


--------

Three Men on the Bummel (also known as Three Men on Wheels) is a humorous novel by Jerome K. Jerome. It was published in 1900, eleven years after his most famous work, Three Men in a Boat (To Say Nothing of the Dog).

The sequel brings back the three companions who figured in Three Men in a Boat, this time on a bicycle tour through the German Black Forest. D. C. Browning's introduction to the 1957 Everyman's edition says "Like most sequels, it has been compared unfavourably with its parent story, but it was only a little less celebrated than Three Men in a Boat and was for long used as a school book in Germany." Jeremy Nicholas of the Jerome K. Jerome Society regards it as a "comic masterpiece" containing "set pieces" as funny or funnier than those in its predecessor, but, taken as a whole, not as satisfying due to the lack of as strong a unifying thread.

www.livelib.ru

Цитаты из произведения Трое в лодке, не считая собаки

"Old Father Thames", - пишет Джером Клапка Джером, именно так эта река перед нами и предстает, с древней историей и интересным настоящим, которое для нас, читателей XXI века уже глубокое прошлое. Я в первый раз читал эту книгу ребенком, и почему-то в моей памяти отложилось, что книга в основном о комичных ситуациях, которые то и дело возникают с незадачливыми путешественниками и их псом Монморенси. Оказалось, все совсем не так, комичные ситуации имеются, и смешные диалоги тоже, но вот основная часть книги – это путеводитель по городкам, деревушкам и просто историческим местам от Лондона вдоль Темзы до Оксфорда. Автор знакомит нас с живописными видами, рассказывает о местных жителях, дает исторические справки, повествуют о событиях дней минувших и особенностях настоящего. И все это подается с юмором, легкими парадоксами, легко и ненавязчиво.

Хотя для меня легкость оказалась сомнительной. Я рискнул прочитать книгу в оригинале, на английском, точнее в формате «билингва» - страничку на английском, затем ее перевод. И это оказалось довольно сложно. Да, я не особо большой знаток английского языка, но от юмористической книги ожидал легкого чтения. Описания природы состоят из длиннейших на пол страницы предложений с множеством незнакомых (не самых распространенных) эпитетов и оборотов. Диалоги содержат жаргонные словечки и народные выражения, а иногда еще и французские слова. Читатель наверняка запомнит (а надо ли это ему?) массу слов связанных с греблей, лодками, парусами, паровыми баркасами и прочей речной тематикой. В общем сложности есть, но вполне преодолимые. Ведь иногда стоит бороться с трудностями ради своего же удовольствия, особенно когда всегда можно сунуть нос в страничку с переводом. Примерно об этом в книге есть поразительно точная цитата, рассказывающая, почему плыть против течения лучше, чем по течению:

Гораздо больше удовольствия, напрягая спину, бороться с ним, идти вперед наперекор ему – по крайней мере, мне так кажется, когда Гаррис с Джорджем гребут, а я правлю рулем.

Кстати, об относительной сложности книги говорит и классический перевод, выполненный Михаилом Салье. Сравнивая оригинал с переводом, читатель убедится, что кое-какие фразы на русский перевести было очень не просто, более того в трех-четырех местах переводчик вообще опустил предложение, не пытаясь перевести.

В любом случае, удовольствия от чтения я получил много. И книгу рекомендую всем (есть еще не прочитавшие?). И на английском, и на русском, детям и взрослым. Все найдут для себя что-то интересное и отлично скоротают время, читая этот замечательный образец английской классики 19 века.

www.livelib.ru

Читать книгу Трое в лодке, не считая собаки. Трое на четырех колесах (сборник) Джерома К. Джерома : онлайн чтение

Джером Клапка Джером
Трое в лодке, не считая собаки. Трое на четырех колесах (сборник)

© ООО ТД «Издательство Мир книги», оформление, 2010

© ООО «РИЦ Литература», состав, комментарии, 2010

* * *
Трое в лодке, не считая собаки
Перевод Е. Кудашевой
Предисловие

1
  Роман впервые издан в 1899 г.

[Закрыть]

Главная красота этой книги заключается не столько в ее литературном слоге или в количестве и полноте содержащихся в ней сведений, сколько в ее простодушной правдивости. Страницы ее являются записью действительных событий. Оставалось только слегка расцветить их; но за это не взималось дополнительной платы. Джордж, Гаррис и Монморанси – не поэтические идеалы, но существа из плоти и крови, – в особенности Джордж, который весит около ста семидесяти фунтов. Другие сочинения могут превзойти это глубиной мысли и знания человеческой природы; могут соперничать с ним оригинальностью и размерами; но в отношении безнадежной и неисправимой правдивости ничто из доныне открытого не в состоянии превзойти его. Более всех прочих его прелестей упомянутое свойство увеличит ценность этим рассказам в глазах вдумчивого читателя и придаст лишний вес уроку, преподанному им.

Лондон, август, 1889

I

Трое больных. – Страдания Джорджа и Гарриса. – Жертва ста семи смертельных недугов. – Полезные рецепты. – Исцеление болезней печени у детей. – Мы сходимся на том, что переутомились и нуждаемся в отдыхе. – Неделя на волнующейся пучине. – Джордж предлагает реку. – Монморанси заявляет протест. – Первоначальное предложение принимается большинством трех голосов против одного

Нас было четверо – Джордж, Вильям Сэмюел Гаррис, я и Монморанси. Мы сидели в моей комнате, покуривая и толкуя о том, как мы плохи, – разумеется, я хочу сказать, с медицинской точки зрения.

Все мы расклеились и серьезно этим озаботились. Гаррис объявил, что на него временами находят такие необычайные приступы головокружения, что он сам не знает, что делает; а потом Джордж сказал, что с ним случаются также припадки головокружения, и тогда он едва знает, что делает. Что до меня, у меня была не в порядке печень. Знал же я это потому, что только что прочел рекламу патентованных пилюль для печени, в которой описывались различные симптомы, помогающие человеку распознать, что его печень не в порядке. У меня имелись все до одного.

Странное дело, я не могу прочесть ни одного объявления о каком-нибудь новоизобретенном средстве от той или иной болезни, не убедившись в то же время, что я страдаю ею, и притом в самой злокачественной форме.

Я всегда нахожу у себя все ее признаки и симптомы.

Помню, как-то раз, чувствуя себя не совсем здоровым (кажется, это была простая лихорадка), я пошел в библиотеку Британского музея2
  Библиотека Британского музея – библиотека одного из крупнейших музеев мира, расположенного в Лондоне, основанного в 1753 г. Выполняет функции национальной библиотеки страны.

[Закрыть] посмотреть в медицинском словаре, какими средствами нужно лечиться от лихорадки. Я добыл книгу и вычитал все, что мне было нужно, затем, от нечего делать, начал перелистывать ее дальше, изучая разные болезни. Не припомню теперь, что первое попалось мне на глаза, – знаю только, что это был какой-то страшный, губительный недуг, один из бичей человечества. Еще не дочитав до конца описи симптомов болезни, я уже убедился, что она гнездится в моем теле.

Оледенев от ужаса, я несколько минут сидел без движения, потом с горя начал перелистывать дальше. Напал на тифозную горячку, просмотрел симптомы и обнаружил, что я, несомненно, болен тифом, болен уже несколько месяцев, сам того не зная! Надо посмотреть, нет ли еще чего? Дошел до пляски святого Витта3
  Пляска святого Витта – нервное заболевание, при котором тело больного охватывают неконтролируемые мучительные мышечные сокращения.

[Закрыть], – так и есть, и тут все признаки налицо. Это меня заинтересовало, и я решил узнать всю правду до конца. Прочел о перемежающейся лихорадке и узнал, что болен и ею, но острый период наступит только через две недели. Брайтова болезнь4
  Брайтова болезнь – заболевание почек, впервые описанное в 1827 г. английским врачом Р. Брайтом (1788–1858).

[Закрыть] у меня была, но, к счастью, в измененной форме: с этим можно еще жить, и довольно долго. Зато холера оказалась у меня с тяжелыми осложнениями, а дифтерит, должно быть, у меня был врожденный. Словом, я добросовестно перебрал все болезни по алфавиту и пришел к заключению, что у меня нет только одной – хронической язвы голени!

Вначале я даже немного обиделся, точно мне оказали неуважение. Что за гнусность! Почему бы у меня не быть и хронической язвы голени? Почему она должна составлять исключение? Однако, поразмыслив немного, я успокоился. Ведь, кроме нее, у меня были все болезни, известные в медицине. Надо умерить свой эгоизм и как-нибудь обойтись без хронической язвы голени. Злостная подагра уже давно терзала меня, а я даже и не подозревал о ее присутствии. Это была последняя болезнь, описанная в лексиконе, так что и болеть мне больше было нечем.

Я сидел и раздумывал о том, какой я интересный субъект с медицинской точки зрения и какой находкой был бы я для медицинского факультета. Студентам не пришлось бы бегать по госпиталям – я один стою целого госпиталя! Студентам достаточно было бы изучить одного меня, чтобы сдать экзамен и получить докторский диплом.

Далее я задался вопросом: много ли еще мне осталось жить? Я попробовал сам себя исследовать. Стал щупать пульс, но сначала не мог даже найти его. Потом пульс вдруг забился, и очень сильно. Я вынул часы, стал считать и насчитал 147 ударов в минуту. Попытался выслушать сердце, но и сердца не мог найти. Оно перестало биться.

В конце концов я поневоле пришел к убеждению, что оно все время оставалось на месте и, следовательно, должно было биться. Но найти его я все же не мог, почему – объяснить не сумею. Я ощупал свою грудь, начиная с того места, которое я называю своей талией, и вплоть до головы, ощупал бока, даже закладывал руку за спину, – все напрасно! Я ничего не чувствовал и не слышал. Оставалось осмотреть язык. Я высунул его, насколько мог, закрыл один глаз и начал присматриваться другим. Виден был самый кончик. Из этого осмотра я вынес только одно: окончательное убеждение в том, что у меня скарлатина!

Я вошел в читальню здоровым, счастливым человеком, а вышел из нее еле волоча ноги, дряхлой развалиной.

Я немедленно отправился к своему доктору. Мы с ним старые друзья. Когда мне кажется, что я болен, он щупает у меня пульс, смотрит язык, болтает о погоде и не берет денег; поэтому я решил, что мне, по всей справедливости, следует пойти к нему и теперь. Я говорил себе: «Что нужно доктору? Практика. Я дам ему практику. В смысле практики я стою сотни обыкновенных пациентов, у которых не бывает больше чем по одной, по две болезни!»

Итак, я отправился прямо к нему. Прихожу. Он спрашивает:

– Ну-с, что с вами такое?

– Милый друг, – говорю я, – не хочу отнимать у вас золотого времени и потому не стану рассказывать, что со мной. Жизнь коротка, и вы можете умереть раньше, чем я кончу. Я лучше скажу вам, чем я не болен. Я не болен хронической язвой голени. Почему я ею не болен, сказать не сумею, но факт остается фактом – этой болезни у меня нет. Зато все остальное налицо.

И я рассказал ему, как я пришел к такому заключению.

Доктор велел мне расстегнуться, смерил меня взглядом, завладел моей рукой, стукнул меня по груди в такой момент, когда я этого вовсе не ожидал (по-моему, это низость), и сейчас же вслед за тем боднул меня головой в бок. Затем он сел, написал рецепт, сложил его и подал мне, а я, не читая, сунул его в карман и ушел.

Войдя в первую попавшуюся аптеку, я подал рецепт провизору. Он прочел и возвратил мне его обратно, говоря, что «этого они не держат».

– Как, разве здесь не аптека?

– Вот именно аптека! Будь у меня гостиница с рестораном, я мог бы помочь вам, а теперь – извините. Я – аптекарь, а не трактирщик!

Я развернул рецепт я прочел:

«1 порция бифштекса и 1 бутылка портеру каждые 6 часов.

По утрам гулять не меньше двух часов.

Ложиться стать ровно в 11 и не забивать себе голову вещами, которых не понимаешь».

Я в точности исполнил предписание доктора, и результат получился блестящий, – для меня лично, – так как я до сих пор жив и не собираюсь пока умирать.

В данном случае, если мы возвратимся к рекламе пилюль для печени, симптомы, вне сомнения, оказывались налицо, причем главным из них было «общее нерасположение к работе какого бы то ни было рода».

Никаким языком не выразить, как я страдаю в этом отношении. Я был мучеником с самого раннего детства. В отрочестве едва ли я знал день отдыха от этой болезни. В то время не подозревали, что она происходит от печени. Наука медицины не достигла еще тогда теперешнего развития, и все сваливали на лень.

– Ах ты, скверный бесенок, – бывало, говорят мне, – поворачивайся-ка, потрудись-ка и ты за хлеб насущный! – не зная, разумеется, что я болен.

И пилюлями меня тогда не кормили, а кормили тумаками по голове. И, как это ни покажется странным, но эти тумаки нередко излечивали меня – по крайней мере, на время. Случалось, что единственный тумак по голове имел больше действия на мою печень и внушал мне больше нетерпения отправиться, не теряя времени, и тут же проделать то, что требовалось сделать, чем целая коробка пилюль в настоящее время.

Знаете ли, это часто так бывает, – простые, старомодные средства иной раз оказываются действеннее целой аптеки.

Мы просидели так с полчаса, описывая друг другу свои болезни. Я объяснил Джорджу и Вильяму Гаррису, что я испытываю, когда встаю поутру; а Вильям Гаррис поведал нам, как себя чувствует, ложась в постель; что же касается Джорджа, он стоял на коврике перед камином и талантливо изображал в лицах, что с ним происходит по ночам.

Джордж воображает себя больным; но надо вам знать, что на самом деле у него никогда не бывает ничего серьезного.

В этот момент в дверь постучалась миссис Поппетс с вопросом, угодно ли нам ужинать. Мы печально улыбнулись друг другу и заметили, что придется попытаться что-нибудь проглотить. Гаррис сказал, что часто удается отдалить приступ болезни с помощью полного желудка. Тогда миссис Поппетс внесла поднос, и мы подсели к столу: слегка отведали ростбифа с луком и закусили тортом с ревенем.

Уж верно, я был слаб в это время: отлично помню, что по прошествии первого получаса пища перестала меня интересовать – необычайное для меня состояние, – и я даже не стал есть сыра.

Исполнив этот долг, мы заново наполнили стаканы, зажгли трубки и возобновили прежний спор по вопросу о здоровье. Что такое именно с нами, ни один из нас сказать не умел; но все мнения сходились на том, что оно – чем бы оно ни было – вызвано переутомлением.

– Отдых – вот единственное, что нам нужно, – сказал Гаррис.

– Отдых и полная перемена обстановки, – поддакнул Джордж. – Чрезмерное напряжение мозга вызвало общую подавленность всей системы. Перемена впечатлений и отсутствие необходимости мышления восстановят духовное равновесие.

У Джорджа есть родственник, обыкновенно обозначаемый на податном листке студентом-медиком, благодаря чему он, естественно, усвоил способы выражения домашних врачей.

Я согласился с Джорджем и предложил разыскать какое-нибудь уединенное, старосветское местечко, вдали от безумствующей толпы, и промечтать солнечную недельку в его дремотных долинах. Какой-нибудь полузабытый уголок, запрятанный волшебницами вне доступа шумного света, – причудливое гнездо, прилепившееся к утесам времени, куда вздымающиеся валы девятнадцатого века будут доноситься слабыми и далекими звуками.

Гаррис сказал, что в таком месте, вероятно, будет скучно. Он объявил, что знает: я подразумеваю такое место, где все ложатся спать в восемь часов, ничего нельзя достать ни за какие деньги и приходится ходить за десять миль за табаком.

– Нет, – сказал Гаррис, – если хотите отдыха и перемены, ничто не превзойдет морской прогулки.

Я решительно восстал против морской прогулки. Морская прогулка хороша, когда у тебя два месяца впереди, но на одну неделю это грешно.

Отчаливаешь в понедельник, втемяшив себе в голову убеждение, что будешь наслаждаться. Пошлешь воздушные приветы оставшимся на берегу, запалишь самую громадную из своих трубок и примешься выступать по палубе, чувствуя себя капитаном Куком5
  Кук Джеймс (1728–1779) – английский мореплаватель, руководитель трех кругосветных экспедиций, первооткрыватель множества островов в Тихом океане. Убит в стычке с туземцами.

[Закрыть], сэром Фрэнсисом Дрейком6
  Дрейк Фрэнсис (1540–1596) – английский мореплаватель, вице-адмирал (1588). Руководитель пиратских экспедиций в Вест-Индию, второго в истории (после Ф. Магеллана) кругосветного путешествия (1577–1580). В 1588 г. фактически командовал английским флотом, разгромившим испанскую Непобедимую армаду – военный флот, созданный для завоевания Англии.

[Закрыть] и Христофором Колумбом7
  Колумб Христофор (1451–1506) – испанский мореплаватель, генуэзец по происхождению. Первооткрыватель Америки (1492).

[Закрыть] в одно и то же время. Во вторник жалеешь, что поехал. В среду, четверг и пятницу призываешь смерть. В субботу становишься способным проглотить немного мясного бульона и сидеть на палубе и отвечать с бледной, нежной улыбкой, когда добрые люди спрашивают, как ты теперь себя чувствуешь. В воскресенье снова начинаешь разгуливать и есть твердую пищу. А в понедельник утром, когда стоишь у трапа с саквояжем и зонтиком в руке, дожидаясь высадки, тогда только и начинаешь находить удовольствие в морской прогулке.

Помнится, однажды мой свояк отправился в краткое морское путешествие для здоровья. Он взял билет от Лондона до Ливерпуля и обратно; когда же достиг Ливерпуля, единственным его желанием было продать свой обратный билет.

Говорят, его предлагали по всему городу с огромной скидкой и спустили, в конце концов, за восемнадцать пенсов желчному с виду юноше, только что получившему от своих врачей совет пожить на берегу моря и побольше двигаться.

– Берег моря! – сказал мой свояк, любовно вкладывая ему в руку билет. – Да вам его тут хватит на целую жизнь, уж что касается движения, то вы проделаете больше движений, сидя на этом пароходе, чем проделали бы, кувыркаясь на суше!

Сам он – мой свояк – возвратился поездом. Он объявил, что для него достаточно здорова и Северо-Западная железная дорога.

Другой мой знакомый пустился в недельное плавание вдоль по берегу, и перед отплытием буфетчик пришел спросить его, желает ли он платить за стол каждый раз отдельно или за все время сразу.

Буфетчик рекомендовал второй способ как наиболее дешевый. Он сказал, что возьмет с него за всю неделю всего только два фунта пять шиллингов. На завтрак подается рыба, затем что-нибудь жареное. Ленч бывает в час и состоит из четырех блюд. Обед в шесть часов – суп, рыба, закуска, ростбиф, птица, салат, сладкое, сыр и десерт. В заключение легкий мясной ужин в десять часов.

Мой приятель заключил, что изберет систему в два фунта пять шиллингов (он не дурак поесть), и так и сделал.

Ленч совпал с тем моментом, когда они только что оставили за собой Ширнесс8
  Ширнесс – приморский город в Англии в графстве Кент.

[Закрыть]. Он оказался не таким голодным, как ожидал, поэтому удовольствовался ломтиком отварного мяса и несколькими ягодами земляники со сливками. В течение дня он предавался долгим размышлениям, и то ему казалось, что он уже целые недели питается одним отварным мясом, то представлялось, что прошли годы с тех пор, как он ничего не брал в рот, кроме земляники со сливками.

И мясо и земляника со сливками также казались неудовлетворенными, чувствовалось, что им как-то не по себе.

В шесть часов пришли доложить, что обед готов. Известие не внушило ему восторга, но он чувствовал, что надо же отработать часть этих двух фунтов и пяти шиллингов, поэтому стал цепляться за веревки и за что попало и спустился вниз. У подножия лестницы его встретил приятный запах лука и горячей ветчины, смешанный с ароматом жареной рыбы и овощей; затем с елейной улыбкой приблизился буфетчик и осведомился, что ему подать.

– Подайте меня вон отсюда, – был слабый ответ.

Тогда его живехонько вытащили на палубу, прислонили к перилам с подветренной стороны и оставили в покое.

Следующие четыре дня он вел простой и безгрешный образ жизни на тощих капитанских сухарях (я хочу сказать, что тощими были сухари, а не капитан) и содовой воде; но к субботе уже набрался форсу настолько, что разрешил себе жиденького чаю с гренком, а в понедельник заливался куриным бульоном. Во вторник он расстался с пароходом и с сожалением проводил его глазами, когда тот, пыхтя, отдалялся от пристани.

– Уходит себе, – сказал он, – уходит и уносит с собой на два фунта принадлежащей мне провизии, которой я не воспользовался.

По его словам, если бы ему накинули хоть один денек, он успел бы еще поквитаться с ними.

Итак, я восстал против морской прогулки. Не ради себя самого, как я пояснил им. Мне никогда не бывает дурно. Но я боялся за Джорджа. Джордж объявил, что нисколько не болел бы и даже наслаждался бы морем, но советует Гаррису и мне даже и не помышлять о том, ибо он уверен, что мы оба раскиснем. Гаррис возразил, что для него всегда было тайной, каким это образом люди ухитряются болеть на море; он подозревает, что они это проделывают нарочно из жеманства; сам же он много раз хотел заболеть, да не сумел.

Затем он стал рассказывать анекдоты о том, как переправлялся через Ла-Манш в такую бурную погоду, что приходилось привязывать пассажиров к койкам, и на всем пароходе только и осталось здоровых, что он и капитан.

В другой раз это были он и помощник штурмана, но всегда он и еще кто-нибудь. Если не он и еще кто-нибудь, то один он.

Странное дело, но никто никогда не бывает подвержен морской болезни на суше. На море же встречаешься с пропастью совсем больных людей – прямо-таки полными пароходами; но я ни разу еще не повстречал на суше человека, когда-либо испытавшего морскую болезнь. Куда прячутся тысячи тысяч подверженных ей людей, когда попадают на землю, остается для меня тайной.

Если большинство людей похожи на человека, однажды виданного мною на ярмутском9
  Ярмут – крупный город в Англии в графстве Норфолк, рыболовный порт и курорт.

[Закрыть] пароходе, тогда мнимая загадка разрешается более чем легко. Помнится, мы только что отчалили от пристани Саутэнда10
  Саутэнд – город в Англии в графстве Эссекс, одно из традиционных мест отдыха лондонцев.

[Закрыть], и он свесился с палубы под очень опасным наклоном. Я приблизился, чтобы попытаться спасти его.

– Эй вы! Отодвиньтесь-ка от борта, – сказал я, тряся его за плечо. – Вы свалитесь.

– Ох! Когда бы я только мог свалиться! – было единственным его ответом.

Так и пришлось его оставить.

Три недели спустя я встретился с ним в кофейне батской11
  Бат – город в Англии на реке Эйвон близ Бристольского залива, бальнеологический курорт.

[Закрыть] гостиницы. Он рассказывал о своих путешествиях и с восторгом объяснял, как любит море.

– Хорошо ли переношу его? – отозвался он в ответ на завистливый вопрос скромного молодого человека. – Да признаюсь, что раз как-то я точно чувствовал себя не в своей тарелке. Было это у мыса Горн12
  Мыс Горн – расположен на острове Горн в архипелаге Огненная Земля; крайний южный пункт Южной Америки. Знаменит частыми штормами и ураганами.

[Закрыть]. На следующее утро корабль погиб.

Я сказал тогда:

– Не было ли вам однажды не по себе у Саутэндской пристани, когда вы мечтали свалиться за борт?

– Саутэндской пристани? – повторил он с видом недоумения.

– Ну да, по пути в Ярмут, в пятницу, три недели назад.

– О-ах, да, – ответил он, оживляясь, – теперь припоминаю. Действительно, у меня в этот день разболелась голова. Из-за пикулей, знаете ли. Никогда еще я не отведывал таких позорных пикулей на уважающем себя пароходе. Не пришлось ли вам их попробовать?

Что касается меня, я изобрел превосходный способ уберечься от морской болезни путем балансирования. Стоишь в центре палубы и, когда судно вздымается и ныряет, двигаешь телом с таким расчетом, чтобы оно всегда оставалось прямым. Когда поднимается передняя часть судна, наклоняешься вперед, пока не коснешься носом палубы; когда же поднимается задний его конец, отклоняешься назад. Все это отлично на час-два, но нельзя же балансировать в продолжение недели. Джордж предложил:

– Отправимся вверх по реке.

Там, по его словам, мы получим свежий воздух, движение и покой; постоянная смена картин займет наши умы (включая тот, что имеется у Гарриса), а мускульный труд снабдит нас аппетитом и хорошим сном.

Гаррис сказал, что считает нежелательным для Джорджа делать что бы то ни было, способное увеличить его сонливость: это может оказаться опасным. Он не вполне понимает, каким образом Джордж может спать больше, чем теперь, ввиду того, что в сутках как зимой, так и летом бывает не больше двадцати четырех часов; но если только он может ухитриться спать больше, то еще проще было бы умереть и сделать экономию на столе и квартире.

Тем не менее Гаррис объявил, что река – первое дело. Я также нашел, что река – первое дело, и Гаррис и я оба сказали, что мысль Джорджа удачна; и сказали мы это тоном, дававшим понять, что нас удивляет, как это Джордж мог показать себя таким рассудительным.

Один только Монморанси не был приятно поражен предложением. У него иногда сердце не лежало к реке.

– Вам, ребята, хорошо, – говорил он, – вам это нравится, а мне нет. Мне там делать нечего. Пейзажи не по моей части, курить я не курю. Если завижу крысу, вы не останавливаетесь; а случится мне заснуть, начнете дурачиться с лодкой и смахнете меня за борт. Если спрашиваете моего мнения, я считаю всю эту затею дурацким сумасбродством.

Как бы то ни было, нас было трое против одного, и предложение было принято.

II

Обсуждаются планы. – Радости бивака в ясные ночи. – То же в дождливые. – Мы останавливаемся на компромиссе. – Первые впечатления Монморанси. – Опасения, что он чересчур совершенен для мира сего, впоследствии отклоняются как неосновательные. – Заседание закрывается

Мы вытащили карты и принялись обсуждать планы.

Условились отправиться в следующую субботу из Кингстона13
  Кингстон – в древности был городом, где короновались саксонские правители; в настоящее время вошел в состав Лондона.

[Закрыть]. Мы с Гаррисом выберемся с утра и доставим лодку в Честер, где встретимся с Джорджем, которому не удастся освободиться из Сити14
  Сити – центральная часть Лондона, место расположения офисов крупнейших компаний и банков Великобритании.

[Закрыть] раньше послеполуденных часов (Джордж спит в банке с десяти часов до четырех ежедневно, исключая субботы, когда его будят и выталкивают в два).

Будем ли мы ночевать на биваке или в гостиницах?

Джордж и я стояли за бивак. Это будет так вольно и дико, так патриархально.

Золотистое воспоминание о солнце медленно угасает в сердцах холодных, печальных облаков. Умолкнув, как пригорюнившиеся дети, птицы прекратили песни, и только жалобный клик водяной курочки и резкое карканье дергача нарушают благоговейное затишье на лоне вод, на котором умирающий день испускает последнее дыхание.

По обоим берегам из смутных лесов ползут призрачные рати ночи, серые тени, подкрадываясь неслышной поступью к мешкающему арьергарду света и подвигаясь незримыми шагами над кивающей осокой и сквозь вздыхающие камыши; и ночь на мрачном своем престоле складывает темные крылья над меркнущим миром и царит в безмолвии, заседая в озаренном бледными звездами туманном чертоге.

Тогда мы заводим свою лодочку в тихий уголок, раскидывается палатка, готовится и съедается скромный ужин. Набиваются и зажигаются большие трубки, тихо и музыкально звучит отрадная беседа; а в промежутках играющая вокруг лодки река болтает о диковинных старых сказках и тайнах, тихо напевает старую детскую песенку, которая звучит уже так много тысяч лет и будет звучать еще столько же, прежде чем ее голос огрубеет и состарится; а мы, научившиеся любить ее переменчивое лицо, мы, так часто приникавшие к ее мягкому лону, воображаем, что понимаем эту песенку, хотя и не могли бы пересказать простыми словами поведанную нам повесть.

Так мы сидим на ее берегу, в то время как луна, также ее любящая, склоняется поцеловать ее сестринским поцелуем и обвивает ее серебряными руками; а мы смотрим, как она течет, все лепеча, все напевая, навстречу властелину-морю, пока голоса наши не умолкнут и трубки не погаснут. И странные, полурадостные-полупечальные мысли овладевают нами, в сущности достаточно заурядными, будничными юношами, и нет охоты говорить. Наконец мы встаем со смехом и, выколотив догоревшие трубки, вымолвив «Доброй ночи», засыпаем под тихими большими звездами, убаюканные плещущей водой и шелестящими деревьями. И снится нам, что земля снова молода, – молода и нежна, какой была прежде, чем века забот и тревог избороздили ее прекрасный лик, прежде чем грехи и безумие ее детей состарили ее любящее сердце, – снова нежна, как в минувшие дни, когда, став впервые матерью, нянчила нас, детей своих, на собственной глубокой груди, прежде чем ухищрения размалеванной цивилизации выманили нас из ее любящих объятий, а ядовитые насмешки искусственности внушили нам стыд к простому житью, которое мы вели с ней, и простому величавому жилищу, в котором родилось человечество столько тысяч лет назад.

Гаррис заметил:

– А если пойдет дождь?

Вдохновить Гарриса нет никакой возможности. В Гаррисе нет поэзии – нет дикого стремления к недостижимому. Он никогда не плачет «сам не зная почему». Если глаза Гарриса наполняются слезами, можно держать пари, что он ел сырой лук или хватил с котлетой лишней горчицы.

Стоишь, например, вечером с Гаррисом на берегу моря и говоришь:

– Чу! Слышишь ли? То поют русалки, притаившись глубоко под колышущейся волной, или унылые духи отпевают белые тела, задержанные водорослями?

Гаррис возьмет тебя под руку и скажет:

– Знаю, в чем дело, старина, ты схватил простуду. Пойдем-ка со мной. Здесь, за углом, я знаю местечко, где можно выпить лучшего шотландского виски, которое тебе когда-либо приходилось отведать – не успеешь оглянуться, все как рукой снимет.

Гаррису всегда известно местечко за углом, где можно получить что-нибудь выдающееся из области напитков. Сдается мне, что, если бы встретиться с Гаррисом в раю (допуская возможность подобного события), он бы немедленно приветствовал вас следующими словами:

– Так рад, что ты пришел, старина; я разыскал здесь, за углом, славное местечко, где можно получить действительно первоклассный нектар.

В настоящем случае, однако, касательно ночевки на открытом воздухе, его практический взгляд на вещи явился своевременным напоминанием. Бивак в дождливую погоду действительно малоприятен.

Вечер. Вы промокли до костей, а в лодке добрых два дюйма воды, и все вещи отсырели. Разыскиваете на берегу место, менее слякотное, чем остальные, причаливаете, выгружаете палатку, и двое из вас принимаются укреплять ее.

Палатка вымокла и отяжелела, и треплется по воздуху, и падает на вас, и липнет к вашей голове, и сводит вас с ума. Все это время не переставая льет дождь. Даже и в сухую погоду установить палатку дело нелегкое, в дождливую – это геркулесов15
  Геркулес – в римской мифологии (в греческой – Геракл) сын верховного бога Юпитера (Зевса) и смертной женщины, обладавший необычайной силой и совершивший множество подвигов.

[Закрыть] труд. Вместо того чтобы вам помогать, вам представляется, что ваш товарищ просто валяет дурака. Только что установишь свою сторону чудеснейшим образом, как вдруг он что есть силы дернет со своего конца и сразу испортит все дело.

– Эй! что ты там вытворяешь? – кричите вы.

– Что ты вытворяешь? – огрызается он. – Отпусти, слышишь, отпусти!

– Не тяни, ты все портишь, тупоголовый осел! – ревете вы.

– Вовсе нет! – взвизгивает он. – Отпусти ты со своего конца.

– Говорю тебе, что у тебя все навыворот! – гремите вы, жалея, что не можете до него добраться, и так встряхиваете веревками, что все его колья выскакивают из земли.

– Ах он идиот негодный! – бормочет он про себя; затем следует яростное сотрясение, и ваша сторона палатки взлетает кверху. Вы бросаете молоток и отправляетесь вокруг палатки, с целью изложить ему свой взгляд на вещи; а он одновременно отправляется в том же направлении, дабы объяснить вам, что он о вас думает. Так вы и гоняетесь друг за другом, не переставая ругаться, пока палатка не свалится бесформенной грудой, и, увидев друг друга поверх ее развалин, вы с негодованием восклицаете в один голос:

– Ну вот! Что я тебе говорил?

А третий человек, тот, что выкачивал воду из лодки, наливал ее себе в рукав и последовательно ругался про себя в продолжение последних десяти минут, – осведомляется, в какую дурацкую игру вы играете и почему это окаянная палатка до сих пор еще не раскинута?

Наконец, так или иначе, она оказывается установленной, и вы выгружаете свои пожитки. Развести костер совершенно безнадежное дело, поэтому вы зажигаете спиртовку и льнете к ней. Первое место за ужином занимает дождевая вода. Хлеб на две трети состоит из дождевой воды, пирог изобилует ею, и варенье, масло, соль и кофе – все присоединились к ней, чтобы составить суп.

Поужинав, вы удостоверяетесь, что табак отсырел и курить нельзя. К счастью, у вас имеется про запас бутылка того добра, которое веселит душу и опьяняет, если отведать его в должном количестве, и благодаря ему в вас пробуждается достаточно интереса к жизни, чтобы захотелось лечь спать.

Но тут вам снится, что к вам на грудь внезапно уселся слон, что произошло извержение вулкана, повергшее вас на дно морское, в то время как слон продолжает спокойно спать у вас на груди. Вы просыпаетесь с представлением, что на самом деле случилось нечто ужасное. Первая ваша мысль – наступил конец света; затем вы рассуждаете, что это невозможно, что дело идет о ворах, убийцах или пожаре, и высказываете это мнение соответствующим образом. Помощи, однако, никакой не следует, и вы знаете только одно, что вас молотят ногами тысячи людей и что вы задыхаетесь.

Притом становится очевидным, что страдаете не вы один. Чьи-то смутные крики доносятся из-под вашей постели. Решив во всяком случае дорого продать свою жизнь, вы боретесь с яростью, молотя направо и налево руками и ногами и не переставая вопить во все горло; и вот, наконец, что-то расступается, и ваша голова оказывается на свободе, на расстоянии двух футов вы смутно различаете полуодетого мужлана, собирающегося вас убить, и готовитесь к борьбе не на живот, а на смерть, как вдруг вас осеняет сознание, что это Джим.

– А? Это ты? – говорит он, признавая вас в ту же минуту.

– Да, – отвечаете вы, протирая глаза. – Что такое случилось?

– Опрокинуло негодную палатку, как мне сдается, – говорит он. – А где же Билл?

Тут вы оба возвышаете голос и взываете к «Биллу», и земля под вами качается, колышется, и слышанный вами раньше голос откликается из-под развалин:

– Уберетесь вы с моей головы или нет?

И наружу выкарабкивается Билл, грязный и помятый и вдобавок в неуместно задорном настроении, ибо он, очевидно, убежден, что все это было проделано нарочно.

Поутру вы все трое без голоса благодаря схваченной ночью сильной простуде; кроме того, сварливо настроены и во время завтрака ругаетесь хриплым голосом между собой.

Поэтому мы решили, что будем устраивать стоянки в ясные ночи, а в сырую погоду или же просто когда нам заблагорассудится ночевать в гостиницах, трактирах и харчевнях, как почтенные люди.

Монморанси встретил это решение с полным одобрением. Поэтическое уединение мало восхищает его. Ему подавай что-нибудь пошумнее, и чем вульгарнее, тем лучше. Глядя на Монморанси, вы подумали бы, что это ангел, ниспосланный на землю, по неведомой человечеству причине, в виде маленького фокстерьера.

Наблюдающееся в Монморанси выражение «О, как греховен сей мир и как бы я желал сделать его лучше и благороднее» не раз вызывало слезы на глазах набожных старичков и старушек.

Когда он впервые пришел жить на моем иждивении, я и не надеялся, что мне удастся надолго сохранить его.

Бывало, сижу и смотрю на него сверху вниз, в то время как он сидит на коврике и смотрит на меня снизу вверх, и думаю: «О, эта собака долго не проживет. Ее возьмут на небо в колеснице, вот что с ней случится».

Но после того как я уплатил за дюжину задушенных им цыплят и вытащил его за шиворот, рычащего и дрыгающего лапами, из ста четырнадцати уличных драк, и созерцал мертвую кошку, предъявленную мне разъяренной особой женского пола, обозвавшей меня убийцей, и был вызван в суд живущим через дом человеком за то, что держу на свободе свирепого пса, продержавшего его в осаде два часа кряду в холодную ночь в его собственном сарае для инструментов, откуда он не смел показать носа, и узнал, что мой садовник выиграл без моего ведома тридцать шиллингов16
  Шиллинг – до реформы 1970 г. английская монета, равная 12 пенсам.

[Закрыть] на пари благодаря его проворству в ловле крыс, – тогда я начал подозревать, что, быть может, Монморанси и пробудет еще немного на земле.

iknigi.net

Читать книгу Трое в лодке, не считая собаки Джерома К. Джерома : онлайн чтение

Джером К. Джером
Трое в лодке, не считая собаки

Предисловие

Главная красота этой книги заключается не столько в ее литературном слоге или в количестве и полноте содержащихся в ней сведений, сколько в ее простодушной правдивости. Страницы ее являются записью действительных событий. Оставалось только слегка расцветить их; но за это не взималось дополнительной платы. Джордж, Гаррис и Монморанси – не поэтические идеалы, но существа из плоти и крови, – в особенности Джордж, который весит около ста семидесяти фунтов. Другие сочинения могут превзойти это глубиной мысли и знания человеческой природы; могут соперничать с ним оригинальностью и размерами; но в отношении безнадежной и неисправимой правдивости ничто из доныне открытого не в состоянии превзойти его. Более всех прочих его прелестей упомянутое свойство увеличит ценность этим рассказам в глазах вдумчивого читателя и придаст лишний вес уроку, преподанному им.

Лондон, август, 1889

I

Трое больных. – Страдания Джорджа и Гарриса. – Жертва ста семи смертельных недугов. – Полезные рецепты. – Исцеление болезней печени у детей. – Мы сходимся на том, что переутомились и нуждаемся в отдыхе. – Неделя на волнующейся пучине. – Джордж предлагает реку. – Монморанси заявляет протест. – Первоначальное предложение принимается большинством трех голосов против одного

Нас было четверо – Джордж, Вильям Сэмюел Гаррис, я и Монморанси. Мы сидели в моей комнате, покуривая и толкуя о том, как мы плохи, – разумеется, я хочу сказать, с медицинской точки зрения.

Все мы расклеились и серьезно этим озаботились. Гаррис объявил, что на него временами находят такие необычайные приступы головокружения, что он сам не знает, что делает; а потом Джордж сказал, что с ним случаются также припадки головокружения, и тогда он едва знает, что делает. Что до меня, у меня была не в порядке печень. Знал же я это потому, что только что прочел рекламу патентованных пилюль для печени, в которой описывались различные симптомы, помогающие человеку распознать, что его печень не в порядке. У меня имелись все до одного.

Странное дело, я не могу прочесть ни одного объявления о каком-нибудь новоизобретенном средстве от той или иной болезни, не убедившись в то же время, что я страдаю ею, и притом в самой злокачественной форме.

Я всегда нахожу у себя все ее признаки и симптомы.

Помню, как-то раз, чувствуя себя не совсем здоровым (кажется, это была простая лихорадка), я пошел в библиотеку Британского музея посмотреть в медицинском словаре, какими средствами нужно лечиться от лихорадки. Я добыл книгу и вычитал все, что мне было нужно, затем, от нечего делать, начал перелистывать ее дальше, изучая разные болезни. Не припомню теперь, что первое попалось мне на глаза, – знаю только, что это был какой-то страшный, губительный недуг, один из бичей человечества. Еще не дочитав до конца описи симптомов болезни, я уже убедился, что она гнездится в моем теле.

Оледенев от ужаса, я несколько минут сидел без движения, потом с горя начал перелистывать дальше. Напал на тифозную горячку, просмотрел симптомы и обнаружил, что я, несомненно, болен тифом, болен уже несколько месяцев, сам того не зная! Надо посмотреть, нет ли еще чего? Дошел до пляски святого Витта, – так и есть, и тут все признаки налицо. Это меня заинтересовало, и я решил узнать всю правду до конца. Прочел о перемежающейся лихорадке и узнал, что болен и ею, но острый период наступит только через две недели. Брайтова болезнь у меня была, но, к счастью, в измененной форме: с этим можно еще жить, и довольно долго. Зато холера оказалась у меня с тяжелыми осложнениями, а дифтерит, должно быть, у меня был врожденный. Словом, я добросовестно перебрал все болезни по алфавиту и пришел к заключению, что у меня нет только одной – хронической язвы голени!

Вначале я даже немного обиделся, точно мне оказали неуважение. Что за гнусность! Почему бы у меня не быть и хронической язвы голени? Почему она должна составлять исключение? Однако, поразмыслив немного, я успокоился. Ведь, кроме нее, у меня были все болезни, известные в медицине. Надо умерить свой эгоизм и как-нибудь обойтись без хронической язвы голени. Злостная подагра уже давно терзала меня, а я даже и не подозревал о ее присутствии. Это была последняя болезнь, описанная в лексиконе, так что и болеть мне больше было нечем.

Я сидел и раздумывал о том, какой я интересный субъект с медицинской точки зрения, и какой находкой был бы я для медицинского факультета. Студентам не пришлось бы бегать по госпиталям – я один стою целого госпиталя! Студентам достаточно было бы изучить одного меня, чтобы сдать экзамен и получить докторский диплом.

Далее я задался вопросом: много ли еще мне осталось жить? Я попробовал сам себя исследовать. Стал щупать пульс, но сначала не мог даже найти его. Потом пульс вдруг забился, и очень сильно. Я вынул часы, стал считать и насчитал 147 ударов в минуту. Попытался выслушать сердце, но и сердца не мог найти. Оно перестало биться.

В конце концов, я поневоле пришел к убеждению, что оно все время оставалось на месте и, следовательно, должно было биться. Но найти его я все же не мог, почему – объяснить не сумею. Я ощупал свою грудь, начиная с того места, которое я называю своей талией, и вплоть до головы, ощупал бока, даже закладывал руку за спину, – все напрасно! Я ничего не чувствовал и не слышал. Оставалось осмотреть язык. Я высунул его, насколько мог, закрыл один глаз и начал присматриваться другим. Виден был самый кончик. Из этого осмотра я вынес только одно: окончательное убеждение в том, что у меня скарлатина!

Я вошел в читальню здоровым, счастливым человеком, а вышел из нее, еле волоча ноги, дряхлой развалиной.

Я немедленно отправился к своему доктору. Мы с ним старые друзья. Когда мне кажется, что я болен, он щупает у меня пульс, смотрит язык, болтает о погоде и не берет денег; поэтому я решил, что мне, по всей справедливости, следует пойти к нему и теперь. Я говорил себе: «Что нужно доктору? Практика. Я дам ему практику. В смысле практики я стою сотни обыкновенных пациентов, у которых не бывает больше, чем по одной, по две болезни!»

Итак, я отправился прямо к нему. Прихожу. Он спрашивает:

– Ну-с, что с вами такое?

– Милый друг, – говорю я, – не хочу отнимать у вас золотого времени и потому не стану рассказывать, что со мной. Жизнь коротка, и вы можете умереть раньше, чем я кончу. Я лучше скажу вам, чем я не болен. Я не болен хронической язвой голени. Почему я ею не болен, – сказать не сумею, но факт остается фактом этой болезни у меня нет. Зато все остальное налицо.

И я рассказал ему, как я пришел к такому заключению.

Доктор велел мне расстегнуться, смерил меня взглядом, завладел моей рукой, стукнул меня по груди в такой момент, когда я этого вовсе не ожидал (по-моему, это низость), и сейчас же вслед за тем боднул меня головой в бок. Затем он сел, написал рецепт, сложил его и подал мне, а я, не читая, сунул его в карман и ушел.

Войдя в первую попавшуюся аптеку, я подал рецепт провизору. Он прочел и возвратил мне его обратно, говоря, что «этого они не держат».

– Как, разве здесь не аптека?

– Вот именно аптека! Будь у меня гостиница с рестораном, я мог бы помочь вам, а теперь – извините. Я – аптекарь, а не трактирщик!

Я развернул рецепт я прочел:

«1 порция бифштекса и 1 бутылка портеру каждые 6 часов. По утрам гулять не меньше двух часов.

Ложиться стать ровно в 11 и не забивать себе голову вещами, которых не понимаешь».

Я в точности исполнил предписание доктора, и результат получился блестящий, – для меня лично, – так как я до сих пор жив и не собираюсь пока умирать.

В данном случае, если мы возвратимся к рекламе пилюль для печени, симптомы, вне сомнения, оказывались налицо, причем главным из них было «общее нерасположение к работе какого бы то ни было рода».

Никаким языком не выразить, как я страдаю в этом отношении. Я был мучеником с самого раннего детства. В отрочестве едва ли я знал день отдыха от этой болезни. В то время не подозревали, что она происходит от печени. Наука медицины не достигла еще тогда теперешнего развития, и все сваливали на лень.

– Ах ты, скверный бесенок, – бывало, говорят мне, – поворачивайся-ка, потрудись-ка и ты за хлеб насущный! – не зная, разумеется, что я болен.

И пилюлями меня тогда не кормили, а кормили тумаками по голове. И, как это ни покажется странным, но эти тумаки нередко излечивали меня – по крайней мере, на время. Случалось, что единственный тумак по голове имел больше действия на мою печень и внушал мне больше нетерпения отправиться, не теряя времени, и тут же проделать то, что требовалось сделать, чем целая коробка пилюль в настоящее время.

Знаете ли, это часто так бывает, – простые, старомодные средства иной раз оказываются действеннее целой аптеки.

Мы просидели так с полчаса, описывая друг другу свои болезни. Я объяснил Джорджу и Вильяму Гаррису, что я испытываю, когда встаю поутру; а Вильям Гаррис поведал нам, как себя чувствует, ложась в постель; что же касается Джорджа, он стоял на коврике перед камином и талантливо изображал в лицах, что с ним происходит по ночам.

Джордж воображает себя больным; но надо вам знать, что на самом деле у него никогда не бывает ничего серьезного.

В этот момент в дверь постучалась миссис Поппетс с вопросом, угодно ли нам ужинать. Мы печально улыбнулись друг другу и заметили, что придется попытаться что-нибудь проглотить. Гаррис сказал, что часто удается отдалить приступ болезни с помощью полного желудка. Тогда миссис Поппетс внесла поднос, и мы подсели к столу: слегка отведали ростбифа с луком и закусили тортом с ревенем.

Уж, верно, я был слаб в это время: отлично помню, что по прошествии первого получаса пища перестала меня интересовать – необычайное для меня состояние, – и я даже не стал есть сыра.

Исполнив этот долг, мы заново наполнили стаканы, зажгли трубки и возобновили прежний спор по вопросу о здоровье. Что такое именно с нами, ни один из нас сказать не умел; но все мнения сходились на том, что оно – чем бы оно ни было – вызвано переутомлением.

– Отдых – вот единственное, что нам нужно, – сказал Гаррис.

– Отдых и полная перемена обстановки, – поддакнул Джордж. – Чрезмерное напряжение мозга вызвало общую подавленность всей системы. Перемена впечатлений и отсутствие необходимости мышления восстановят духовное равновесие.

У Джорджа есть родственник, обыкновенно обозначаемый на податном листке студентом-медиком, благодаря чему он, естественно, усвоил способы выражения домашних врачей.

Я согласился с Джорджем и предложил разыскать какое-нибудь уединенное, старосветское местечко, вдали от безумствующей толпы, и промечтать солнечную недельку в его дремотных долинах. Какой-нибудь полузабытый уголок, запрятанный волшебницами вне доступа шумного света, – причудливое гнездо, прилепившееся к утесам времени, куда вздымающиеся валы девятнадцатого века будут доноситься слабыми и далекими звуками.

Гаррис сказал, что в таком месте, вероятно, будет скучно. Он объявил, что знает: я подразумеваю такое место, где все ложатся спать в восемь часов, ничего нельзя достать ни за какие деньги и приходится ходить за десять миль за табаком.

– Нет, – сказал Гаррис, – если хотите отдыха и перемены, ничто не превзойдет морской прогулки.

Я решительно восстал против морской прогулки. Морская прогулка хороша, когда у тебя два месяца впереди, но на одну неделю это грешно.

Отчаливаешь в понедельник, втемяшив себе в голову убеждение, что будешь наслаждаться. Пошлешь воздушные приветы оставшимся на берегу, запалишь самую громадную из своих трубок и примешься выступать по палубе, чувствуя себя капитаном Куком, сэром Фрэнсисом Дрейком и Христофором Колумбом в одно и то же время. Во вторник жалеешь, что поехал. В среду, четверг и пятницу призываешь смерть. В субботу становишься способным проглотить немного мясного бульона и сидеть на палубе и отвечать с бледной, нежной улыбкой, когда добрые люди спрашивают, как ты теперь себя чувствуешь. В воскресенье снова начинаешь разгуливать и есть твердую пищу. А в понедельник утром, когда стоишь у трапа с саквояжем и зонтиком в руке, дожидаясь высадки, тогда только и начинаешь находить удовольствие в морской прогулке.

Помнится, однажды мой свояк отправился в краткое морское путешествие для здоровья. Он взял билет от Лондона до Ливерпуля и обратно; когда же достиг Ливерпуля, единственным его желанием было продать свой обратный билет.

Говорят, его предлагали по всему городу с огромной скидкой, и спустили, в конце концов, за восемнадцать пенсов желчному с виду юноше, только что получившему от своих врачей совет пожить на берегу моря и побольше двигаться.

– Берег моря! – сказал мой свояк, любовно вкладывая ему в руку билет. – Да вам его тут хватит на целую жизнь, уж что касается движения, то вы проделаете больше движений, сидя на этом пароходе, чем проделали бы, кувыркаясь на суше!

Сам он – мой свояк – возвратился поездом. Он объявил, что для него достаточно здорова и Северо-Западная железная дорога.

Другой мой знакомый пустился в недельное плавание вдоль по берегу, и перед отплытием буфетчик пришел спросить его, желает ли он платить за стол каждый раз отдельно или за все время сразу.

Буфетчик рекомендовал второй способ как наиболее дешевый. Он сказал, что возьмет с него за всю неделю всего только два фунта пять шиллингов. На завтрак подается рыба, затем что-нибудь жареное. Ленч бывает в час и состоит из четырех блюд. Обед в шесть часов – суп, рыба, закуска, ростбиф, птица, салат, сладкое, сыр и десерт. В заключение легкий мясной ужин в десять часов.

Мой приятель заключил, что изберет систему в два фунта пять шиллингов (он не дурак поесть), и так и сделал.

Ленч совпал с тем моментом, когда они только что оставили за собой Ширнесс. Он оказался не таким голодным, как ожидал, поэтому удовольствовался ломтиком отварного мяса и несколькими ягодами земляники со сливками. В течение дня он предавался долгим размышлениям, и то ему казалось, что он уже целые недели питается одним отварным мясом, то представлялось, что прошли годы с тех пор, как он ничего не брал в рот, кроме земляники со сливками.

И мясо и земляника со сливками также казались неудовлетворенными, чувствовалось, что им как-то не по себе.

В шесть часов пришли доложить, что обед готов. Известие не внушило ему восторга, но он чувствовал, что надо же отработать часть этих двух фунтов и пяти шиллингов, поэтому стал цепляться за веревки и за что попало и спустился вниз. У подножия лестницы его встретил приятный запах лука и горячей ветчины, смешанный с ароматом жареной рыбы и овощей; затем с елейной улыбкой приблизился буфетчик и осведомился, что ему подать.

– Подайте меня вон отсюда, – был слабый ответ.

Тогда его живехонько вытащили на палубу, прислонили к перилам с подветренной стороны и оставили в покое.

Следующие четыре дня он вел простой и безгрешный образ жизни на тощих капитанских сухарях (я хочу сказать, что тощими были сухари, а не капитан) и содовой воде; но к субботе уже набрался форсу настолько, что разрешил себе жиденького чаю с гренком, а в понедельник заливался куриным бульоном. Во вторник он расстался с пароходом и с сожалением проводил его глазами, когда тот, пыхтя, отдалялся от пристани.

– Уходит себе, – сказал он, – уходит и уносит с собой на два фунта принадлежащей мне провизии, которой я не воспользовался.

По его словам, если бы ему накинули хоть один денек, он успел бы еще поквитаться с ними.

Итак, я восстал против морской прогулки. Не ради себя самого, как я пояснил им. Мне никогда не бывает дурно. Но я боялся за Джорджа. Джордж объявил, что нисколько не болел бы и даже наслаждался бы морем, но советует Гаррису и мне даже и не помышлять о том, ибо он уверен, что мы оба раскиснем. Гаррис возразил, что для него всегда было тайной, каким это образом люди ухитряются болеть на море; он подозревает, что они это проделывают нарочно из жеманства; сам же он много раз хотел заболеть, да не сумел.

Затем он стал рассказывать анекдоты о том, как переправлялся через Ла-Манш в такую бурную погоду, что приходилось привязывать пассажиров к койкам, и на всем пароходе только и осталось здоровых, что он и капитан.

В другой раз это были он и помощник штурмана, но всегда он и еще кто-нибудь. Если не он и еще кто-нибудь, то один он.

Странное дело, но никто никогда не бывает подвержен морской болезни на суше. На море же встречаешься с пропастью совсем больных людей – прямо-таки полными пароходами; но я ни разу еще не повстречал на суше человека, когда-либо испытавшего морскую болезнь. Куда прячутся тысячи тысяч подверженных ей людей, когда попадают на землю, остается для меня тайной.

Если большинство людей похожи на человека, однажды виданного мною на ярмутском пароходе, тогда мнимая загадка разрешается более чем легко. Помнится, мы только что отчалили от пристани Саутэнда, и он свесился с палубы под очень опасным наклоном. Я приблизился, чтобы попытаться спасти его.

– Эй вы! Отодвиньтесь-ка от борта, – сказал я, тряся его за плечо. – Вы свалитесь.

– Ох! Когда бы я только мог свалиться! – было единственным его ответом.

Так и пришлось его оставить.

Три недели спустя я встретился с ним в кофейне Батской гостиницы. Он рассказывал о своих путешествиях и с восторгом объяснял, как любит море.

– Хорошо ли переношу его? – отозвался он в ответ на завистливый вопрос скромного молодого человека. – Да признаюсь, что раз как-то я точно чувствовал себя не в своей тарелке. Было это у мыса Горн. На следующее утро корабль погиб.

Я сказал тогда:

– Не было ли вам однажды не по себе у Саутэндской пристани, когда вы мечтали свалиться за борт?

– Саутэндской пристани? – повторил он с видом недоумения.

– Ну-да, по пути в Ярмут, в пятницу, три недели назад.

– О-ах, да, – ответил он, оживляясь, – теперь припоминаю. Действительно, у меня в этот день разболелась голова. Из-за пикулей, знаете ли. Никогда еще я не отведывал таких позорных пикулей на уважающем себя пароходе. Не пришлось ли вам их попробовать?

Что касается меня, я изобрел превосходный способ уберечься от морской болезни путем балансирования. Стоишь в центре палубы, и когда судно вздымается и ныряет, двигаешь телом с таким расчетом, чтобы оно всегда оставалось прямым. Когда поднимается передняя часть судна, наклоняешься вперед, пока не коснешься носом палубы; когда же поднимается задний его конец, отклоняешься назад. Все это отлично на час-два, но нельзя же балансировать в продолжение недели. Джордж предложил:

– Отправимся вверх по реке.

Там, по его словам, мы получим свежий воздух, движение и покой; постоянная смена картин займет наши умы (включая тот, что имеется у Гарриса), а мускульный труд снабдит нас аппетитом и хорошим сном.

Гаррис сказал, что считает нежелательным для Джорджа делать что бы то ни было, способное увеличить его сонливость: это может оказаться опасным. Он не вполне понимает, каким образом Джордж может спать больше, чем теперь, ввиду того, что в сутках как зимой, так и летом бывает не больше двадцати четырех часов; но если только он может ухитриться спать больше, то еще проще было бы умереть и сделать экономию на столе и квартире.

Тем не менее Гаррис объявил, что река – первое дело. Я также нашел, что река – первое дело, и Гаррис и я оба сказали, что мысль Джорджа удачна; и сказали мы это тоном, дававшим понять, что нас удивляет, как это Джордж мог показать себя таким рассудительным.

Один только Монморанси не был приятно поражен предложением. У него иногда сердце не лежало к реке.

– Вам, ребята, хорошо, – говорил он, – вам это нравится, а мне нет. Мне там делать нечего. Пейзажи не по моей части, курить я не курю. Если завижу крысу, вы не останавливаетесь; а случится мне заснуть, начнете дурачиться с лодкой и смахнете меня за борт. Если спрашиваете моего мнения, я считаю всю эту затею дурацким сумасбродством.

Как бы то ни было, нас было трое против одного, и предложение было принято.

II

Обсуждаются планы. – Радости бивака в ясные ночи. – То же в дождливые. – Мы останавливаемся на компромиссе. – Первые впечатления Монморанси. – Опасения, что он чересчур совершенен для мира сего, впоследствии отклоняются как неосновательные. – Заседание закрывается

Мы вытащили карты и принялись обсуждать планы.

Условились отправиться в следующую субботу из Кингстона. Мы с Гаррисом выберемся с утра и доставим лодку в Честер, где встретимся с Джорджем, которому не удастся освободиться из Сити раньше послеполуденных часов (Джордж спит в банке с десяти часов до четырех ежедневно, исключая субботы, когда его будят и выталкивают в два).

Будем ли мы ночевать на биваке или в гостиницах?

Джордж и я стояли за бивак. Это будет так вольно и дико, так патриархально.

Золотистое воспоминание о солнце медленно угасает в сердцах холодных, печальных облаков. Умолкнув, как пригорюнившиеся дети, птицы прекратили песни, и только жалобный клик водяной курочки и резкое карканье дергача нарушают благоговейное затишье на лоне вод, на котором умирающий день испускает последнее дыхание.

По обоим берегам из смутных лесов ползут призрачные рати ночи, серые тени, подкрадываясь неслышной поступью к мешкающему арьергарду света и подвигаясь незримыми шагами над кивающей осокой и сквозь вздыхающие камыши; и ночь на мрачном своем престоле складывает темные крылья над меркнущим миром и царит в безмолвии, заседая в озаренном бледными звездами туманном чертоге.

Тогда мы заводим свою лодочку в тихий уголок, раскидывается палатка, готовится и съедается скромный ужин. Набиваются и зажигаются большие трубки, тихо и музыкально звучит отрадная беседа; а в промежутках играющая вокруг лодки река болтает о диковинных старых сказках и тайнах, тихо напевает старую детскую песенку, которая звучит уже так много тысяч лет и будет звучать еще столько же, прежде чем ее голос огрубеет и состарится; а мы, научившиеся любить ее переменчивое лицо, мы, так часто приникавшие к ее мягкому лону, воображаем, что понимаем эту песенку, хотя и не могли бы пересказать простыми словами поведанную нам повесть.

Так мы сидим на ее берегу, в то время как луна, также ее любящая, склоняется поцеловать ее сестринским поцелуем и обвивает ее серебряными руками; а мы смотрим, как она течет, все лепеча, все напевая, навстречу властелину-морю, пока голоса наши не умолкнут и трубки не погаснут. И странные, полурадостные-полупечальные мысли овладевают нами, в сущности достаточно заурядными, будничными юношами, и нет охоты говорить. Наконец мы встаем со смехом, и, выколотив догоревшие трубки, вымолвив «Доброй ночи», засыпаем под тихими большими звездами, убаюканные плещущей водой и шелестящими деревьями. И снится нам, что земля снова молода, – молода и нежна, какой была прежде, чем века забот и тревог избороздили ее прекрасный лик, прежде чем грехи и безумие ее детей состарили ее любящее сердце, – снова нежна, как в минувшие дни, когда, став впервые матерью, нянчила нас, детей своих, на собственной глубокой груди, прежде чем ухищрения размалеванной цивилизации выманили нас из ее любящих объятий, а ядовитые насмешки искусственности внушили нам стыд к простому житью, которое мы вели с ней, и простому величавому жилищу, в котором родилось человечество столько тысяч лет назад.

Гаррис заметил:

– А если пойдет дождь?

Вдохновить Гарриса нет никакой возможности. В Гаррисе нет поэзии – нет дикого стремления к недостижимому. Он никогда не плачет «сам не зная почему». Если глаза Гарриса наполняются слезами, можно держать пари, что он ел сырой лук или хватил с котлетой лишней горчицы.

Стоишь, например, вечером с Гаррисом на берегу моря и говоришь:

– Чу! Слышишь ли? То поют русалки, притаившись глубоко под колышущейся волной, или унылые духи отпевают белые тела, задержанные водорослями?

Гаррис возьмет тебя под руку и скажет:

– Знаю, в чем дело, старина, ты схватил простуду. Пойдем-ка со мной. Здесь, за углом, я знаю местечко, где можно выпить лучшего шотландского виски, которое тебе когда-либо приходилось отведать – не успеешь оглянуться, все как рукой снимет.

Гаррису всегда известно местечко за углом, где можно получить что-нибудь выдающееся из области напитков. Сдается мне, что если бы встретиться с Гаррисом в раю (допуская возможность подобного события), он бы немедленно приветствовал вас следующими словами:

– Так рад, что ты пришел, старина; я разыскал здесь, за углом, славное местечко, где можно получить действительно первоклассный нектар.

В настоящем случае, однако, касательно ночевки на открытом воздухе, его практический взгляд на вещи явился своевременным напоминанием. Бивак в дождливую погоду действительно мало приятен.

Вечер. Вы промокли до костей, а в лодке добрых два дюйма воды, и все вещи отсырели. Разыскиваете на берегу место, менее слякотное, чем остальные, причаливаете, выгружаете палатку, и двое из вас принимаются укреплять ее.

Палатка вымокла и отяжелела, и треплется по воздуху, и падает на вас, и липнет к вашей голове, и сводит вас с ума. Все это время не переставая льет дождь. Даже и в сухую погоду установить палатку дело нелегкое, в дождливую – это геркулесов труд. Вместо того чтобы вам помогать, вам представляется, что ваш товарищ просто валяет дурака. Только что установишь свою сторону чудеснейшим образом, как вдруг он что есть силы дернет со своего конца и сразу испортит все дело.

– Эй! что ты там вытворяешь? – кричите вы.

– Что ты вытворяешь? – огрызается он. – Отпусти, слышишь, отпусти!

– Не тяни, ты все портишь, тупоголовый осел! – ревете вы.

– Вовсе нет! – взвизгивает он. – Отпусти ты со своего конца.

– Говорю тебе, что у тебя все навыворот! – гремите вы, жалея, что не можете до него добраться, и так встряхиваете веревками, что все его колья выскакивают из земли.

– Ах, он идиот негодный! – бормочет он про себя; затем следует яростное сотрясение, и ваша сторона палатки взлетает кверху. Вы бросаете молоток и отправляетесь вокруг палатки, с целью изложить ему свой взгляд на вещи; а он одновременно отправляется в том же направлении, дабы объяснить вам, что он о вас думает. Так вы и гоняетесь друг за другом, не переставая ругаться, пока палатка не свалится бесформенной грудой, и, увидев друг друга поверх ее развалин, вы с негодованием восклицаете в один голос:

– Ну, вот! Что я тебе говорил?

А третий человек, тот, что выкачивал воду из лодки, наливал ее себе в рукав и последовательно ругался про себя в продолжение последних десяти минут, – осведомляется, в какую дурацкую игру вы играете и почему это окаянная палатка до сих пор еще не раскинута?

Наконец, так или иначе, она оказывается установленной, и вы выгружаете свои пожитки. Развести костер совершенно безнадежное дело, поэтому вы зажигаете спиртовку и льнете к ней. Первое место за ужином занимает дождевая вода. Хлеб на две трети состоит из дождевой воды, пирог изобилует ею, и варенье, масло, соль и кофе – все присоединились к ней, чтобы составить суп.

Поужинав, вы удостоверяетесь, что табак отсырел и курить нельзя. К счастью, у вас имеется про запас бутылка того добра, которое веселит душу и опьяняет, если отведать его в должном количестве, и благодаря ему в вас пробуждается достаточно интереса к жизни, чтобы захотелось лечь спать.

Но тут вам снится, что к вам на грудь внезапно уселся слон, что произошло извержение вулкана, повергшее вас на дно морское, в то время как слон продолжает спокойно спать у вас на груди. Вы просыпаетесь с представлением, что на самом деле случилось нечто ужасное. Первая ваша мысль – наступил конец света; затем вы рассуждаете, что это невозможно, что дело идет о ворах, убийцах или пожаре, и высказываете это мнение соответствующим образом. Помощи, однако, никакой не следует, и вы знаете только одно, что вас молотят ногами тысячи людей и что вы задыхаетесь.

Притом становится очевидным, что страдаете не вы один. Чьи-то смутные крики доносятся из-под вашей постели. Решив во всяком случае дорого продать свою жизнь, вы боретесь с яростью, молотя направо и налево руками и ногами и не переставая вопить во все горло; и вот, наконец, что-то расступается, и ваша голова оказывается на свободе, на расстоянии двух футов вы смутно различаете полуодетого мужлана, собирающегося вас убить, и готовитесь к борьбе не на живот, а на смерть, как вдруг вас осеняет сознание, что это Джим.

– А? Это ты? – говорит он, признавая вас в ту же минуту.

– Да, – отвечаете вы, протирая глаза. – Что такое случилось?

– Опрокинуло негодную палатку, как мне сдается, – говорит он. – А где же Билл?

Тут вы оба возвышаете голос и взываете к «Биллу», и земля под вами качается, колышется, и слышанный вами раньше голос откликается из-под развалин:

– Уберетесь вы с моей головы или нет?

И наружу выкарабкивается Билл, грязный и помятый и вдобавок в неуместно задорном настроении, ибо он, очевидно, убежден, что все это было проделано нарочно.

Поутру вы все трое без голоса благодаря схваченной ночью сильной простуде; кроме того, сварливо настроены и во время завтрака ругаетесь хриплым голосом между собой.

Поэтому мы решили, что будем устраивать стоянки в ясные ночи, а в сырую погоду, или же просто, когда нам заблагорассудится, ночевать в гостиницах, трактирах и харчевнях, как почтенные люди.

Монморанси встретил это решение с полным одобрением. Поэтическое уединение мало восхищает его. Ему подавай что-нибудь пошумнее, и чем вульгарнее, тем лучше. Глядя на Монморанси, вы подумали бы, что это ангел, ниспосланный на землю, по неведомой человечеству причине, в виде маленького фокстерьера.

Наблюдающееся в Монморанси выражение: «О, как греховен сей мир и как бы я желал сделать его лучше и благороднее», не раз вызывало слезы на глазах набожных старичков и старушек.

Когда он впервые пришел жить на моем иждивении, я и не надеялся, что мне удастся надолго сохранить его.

Бывало, сижу и смотрю на него сверху вниз, в то время как он сидит на коврике и смотрит на меня снизу вверх, и думаю: «О, эта собака долго не проживет. Ее возьмут на небо в колеснице, вот что с ней случится».

Но после того, как я уплатил за дюжину задушенных им цыплят и вытащил его за шиворот, рычащего и дрыгающего лапами, из ста четырнадцати уличных драк, и созерцал мертвую кошку, предъявленную мне разъяренной особой женского пола, обозвавшей меня убийцей, и был вызван в суд живущим через дом человеком за то, что держу на свободе свирепого пса, продержавшего его в осаде два часа кряду в холодную ночь в его собственном сарае для инструментов, откуда он не смел показать носа, и узнал, что мой садовник выиграл без моего ведома тридцать шиллингов на пари благодаря его проворству в ловле крыс, – тогда я начал подозревать, что, быть может, Монморанси и пробудет еще немного на земле.

iknigi.net

Читать книгу Трое в лодке (не считая собаки) Джером К. Джером : онлайн чтение

Джером К.Джером

Трое в лодке (не считая собаки)

ПРЕДИСЛОВИЕ

Главное достоинство нашей книги – это не ее литературный стиль и даже не разнообразие содержащегося в ней обширного справочного материала, а ее правдивость. Страницы этой книги представляют собою беспристрастный отчет о действительно происходивших событиях. Работа автора свелась лишь к тому, чтобы несколько оживить повествование, но и за это он не требует себе особого вознаграждения. Джордж, Гаррис и Монморанси – отнюдь не поэтический идеал, но существа из плоти и крови, в особенности Джордж, который весит около 170 фунтов. Быть может, другие труды превосходят наш труд глубиною мысли и проникновением в природу человека; быть может, другие книги могут соперничать с нашей книгой оригинальностью и объемом. Но что касается безнадежной, закоренелой правдивости, – ни одно вышедшее в свет до сего дня печатное произведение не может сравниться с этой повестью. Мы не сомневаемся, что упомянутое качество более чем какое-либо другое привлечет к нашему труду внимание серьезного читателя и повысит в его глазах ценность нашего поучительного рассказа.

Лондон. Август 1889 года


ГЛАВА I

Трое больных. – Немощи Джорджа и Гарриса. – Жертва ста семи смертельных недугов. – Спасительный рецепт. – Средство от болезни печени у детей. – Нам ясно, что мы переутомлены и нуждаемся в отдыхе. – Неделя в океанском просторе. – Джордж высказывается в пользу реки. – Монморанси выступает с протестом. – Предложение принято большинством трех против одного

Нас было четверо: Джордж, Уильям Сэмюэль Гаррис, я и Монморанси. Мы сидели в моей комнате, курили и разговаривали о том, как плох каждый из нас, – плох, я, конечно, имею в виду, в медицинском смысле.

Все мы чувствовали себя неважно, и это нас очень тревожило. Гаррис сказал, что у него бывают страшные приступы головокружения, во время которых он просто ничего не соображает; и тогда Джордж сказал, что у него тоже бывают приступы головокружения и он тоже ничего не соображает. Что касается меня, то у меня была не в порядке печень. Я знал, что у меня не в порядке именно печень, потому что на днях прочел рекламу патентованных пилюль от болезни печени, где перечислялись признаки, по которым человек может определить, что у него не в порядке печень. Все они были у меня налицо.

Странное дело: стоит мне прочесть объявление о каком-нибудь патентованном средстве, как я прихожу к выводу, что страдаю той самой болезнью, о которой идет речь, причем в наиопаснейшей форме. Во всех случаях описываемые симптомы точно совпадают с моими ощущениями.

Как-то раз я зашел в библиотеку Британского музея, чтобы навести справку о средстве против пустячной болезни, которую я где-то подцепил, – кажется, сенной лихорадки. Я взял справочник и нашел там все, что мне было нужно, а потом от нечего делать начал перелистывать книгу, просматривая то, что там сказано о разных других болезнях. Я уже позабыл, в какой недуг я погрузился раньше всего, – знаю только, что это был какой-то ужасный бич рода человеческого, – и не успел я добраться до середины перечня «ранних симптомов», как стало очевидно, что у меня именно эта болезнь.

Несколько минут я сидел, как громом пораженный, потом с безразличием отчаяния принялся переворачивать страницы дальше. Я добрался до холеры, прочел о ее признаках и установил, что у меня холера, что она мучает меня уже несколько месяцев, а я об этом и не подозревал. Мне стало любопытно: чем я еще болен? Я перешел к пляске святого Витта и выяснил, как и следовало ожидать, что ею я тоже страдаю; тут я заинтересовался этим медицинским феноменом и решил разобраться в нем досконально. Я начал Прямо по алфавиту. Прочитал об анемии – и убедился, что она у меня есть и что обострение должно наступить недели через две. Брайтовой болезнью, как я с облегчением установил, я страдал лишь в легкой форме, и, будь у меня она одна, я мог бы надеяться прожить еще несколько лет. Воспаление легких оказалось у меня с серьезными осложнениями, а грудная жаба была, судя по всему, врожденной. Так я добросовестно перебрал все буквы алфавита, и единственная болезнь, которой я у себя не обнаружил, была родильная горячка.

Вначале я даже обиделся: в этом было что-то оскорбительное. С чего это вдруг у меня нет родильной горячки? С чего это вдруг я ею обойден? Однако спустя несколько минут моя ненасытность была побеждена более достойными чувствами. Я стал утешать себя, что у меня есть все другие болезни, какие только знает медицина, устыдился своего эгоизма и решил обойтись без родильной горячки. Зато тифозная горячка совсем меня скрутила, и я этим удовлетворился, тем более что ящуром я страдал, очевидно, с детства. Ящуром книга заканчивалась, и я решил, что больше мне уж ничто не угрожает.

Я задумался. Я думал о том, какой интересный клинический случай я представляю собою, каким кладом я был бы для медицинского факультета. Студентам незачем было бы практиковаться в клиниках и участвовать во врачебных обходах, если бы у них были. Я сам – целая клиника. Им нужно только совершить обход вокруг меня я сразу же отправляться за дипломами.

Тут мне стало любопытно, сколько я еще протяну. Я решил устроить себе врачебный осмотр. Я пощупал свой пульс. Сначала никакого пульса не было. Вдруг он появился. Я вынул часы и стал считать. Вышло сто сорок семь ударов в минуту. Я стал искать у себя сердце. Я его не нашел. Оно перестало биться. Поразмыслив, я пришел к заключению, что оно все-таки находится на своем месте и, видимо, бьется, только мне его не отыскать. Я постукал себя спереди, начиная от того места, которое я называю талией, до шеи, потом прошелся по обоим бокам с заходом на спину. Я не нашел ничего особенного. Я попробовал осмотреть свой язык. Я высунул язык как можно дальше и стал разглядывать его одним глазом, зажмурив другой. Мне удалось увидеть только самый кончик, и я преуспел лишь в одном: утвердился в мысли, что у меня скарлатина.

Я вступил в этот читальный зал счастливым, здоровым человеком. Я выполз оттуда жалкой развалиной.

Я пошел к своему врачу. Он мой старый приятель; когда мне почудится, что я нездоров, он щупает у меня пульс, смотрит на мой язык, разговаривает со мной о погоде – и все это бесплатно; я подумал, что теперь моя очередь оказать ему услугу. «Главное для врача – практика», – решил я. Вот он ее и получит. В моем лице он получит такую практику, какой ему не получить от тысячи семисот каких-нибудь заурядных пациентов, у которых не наберется и двух болезней на брата. Итак, я пошел прямо к нему, и он спросил:

– Ну, чем ты заболел?

Я сказал:

– Дружище, я не буду отнимать у тебя время рассказами о том, чем я заболел. Жизнь коротка, и ты можешь отойти в иной мир, прежде чем я окончу свою повесть. Лучше я расскажу тебе, чем я не заболел: у меня нет родильной горячки. Я не смогу тебе объяснить, почему у меня нет родильной горячки, но это факт. Все остальное у меня есть.

И я рассказал о том, как сделал свое открытие.

Тогда он задрал рубашку на моей груди, осмотрел меня, затем крепко стиснул мне запястье, и вдруг, без всякого предупреждения, двинул меня в грудь, – по-моему, это просто свинство, – и вдобавок боднул в живот. Потом он сел, написал что-то на бумажке, сложил ее и отдал мне, и я ушел, спрятав в карман полученный рецепт.

Я не заглянул в него. Я направился в ближайшую аптеку и подал его аптекарю. Тот прочитал его и вернул мне.

Он сказал, что такого у себя не держит. Я спросил:

– Вы аптекарь?

Он сказал:

– Я аптекарь. Будь я сочетанием продуктовой лавки с семейным пансионом, я мог бы вам помочь. Но я только аптекарь.

Я прочитал рецепт. В нем значилось:

Бифштекс ………. 1 фунт Пиво …………. 1 пинта (принимать каждые 6 часов) Прогулка десятимильная …… 1 (принимать по утрам) Постель ………… 1 (принимать вечером, ровно в 11 часов) И брось забивать себе голову вещами, в которых ничего не смыслишь.

Я последовал этим предписаниям, что привело к счастливому (во всяком случае, для меня) исходу: моя жизнь была спасена, и я до сих пор жив.

Но вернемся к вышеупомянутой рекламе пилюль. В данном случае у меня были все признаки болезни печени (в этом нельзя было ошибиться), включая главный симптом: «апатия и непреодолимое отвращение ко всякого рода труду».

Как меня мучил этот недуг – невозможно описать. Я страдал им с колыбели. С тех пор как я пошел в школу, болезнь не отпускала меня почти ни на один день. Мои близкие не знали тогда, что у меня больная печень. Теперь медицина сделала большие успехи, но тогда все это сваливали на лень.

– Как? Ты все еще валяешься в постели, ленивый чертенок! Живо вставай да займись делом! – говорили мне, не догадываясь, конечно, что все дело в печени.

И они не давали мне пилюль – они давали мне подзатыльники. И как это ни удивительно, подзатыльники часто меня вылечивали, во всяком случае – на время. Да что там говорить, один тогдашний подзатыльник сильнее действовал на мою печень и больше способствовал ускорению движений и незамедлительному выполнению всех дел, которые надлежало выполнить, чем целая коробка пилюль в настоящее время.

Видите ли, нередко простые домашние средства более радикальны, чем всякие дорогие лекарства.

Так мы провели полчаса, расписывая друг другу наши болезни. Я изложил Джорджу и Уильяму Гаррису, как я себя чувствую, просыпаясь по утрам, а Уильям Гаррис рассказал нам, как он себя чувствует, ложась спать, а Джордж, стоя на коврике перед камином, с редкой выразительностью и подлинным актерским мастерством представил нам, как он себя чувствует ночью.

Джордж воображает, что он болен, но, уверяю вас, он здоров как бык.

Тут в дверь постучала миссис Попитс и осведомилась, не пора ли подавать ужин. Мы скорбно улыбнулись друг другу и сказали, что, пожалуй, попробуем что-нибудь проглотить. Гаррис высказался в том смысле, что если заморить червячка, то развитие болезни может несколько задержаться. И миссис Попитс внесла поднос, и мы поплелись к столу и принялись ковырять бифштексы с луком и пирог с ревенем.

Я, должно быть, уже совсем зачах, так как через каких-нибудь полчаса вовсе потерял интерес к еде, – этого еще со мной не случалось, – и даже не притронулся к сыру.

Выполнив таким образом свой долг, мы снова налили до краев стаканы, закурили трубки и возобновили разговор о плачевном состоянии нашего здоровья. Что, собственно, с нами творилось, определенно никто сказать не мог, но мы единодушно решили: что бы там ни было, все дело в переутомлении.

– Нам просто-напросто нужен отдых, – сказал Гаррис.

– Отдых и перемена обстановки, – добавил Джордж. – Умственное переутомление вызвало упадок деятельности всего организма. Перемена образа жизни и освобождение от необходимости думать восстановят психическое равновесие.

У Джорджа есть двоюродный брат, которого всякий раз, когда он попадает в полицейский участок, заносят в протокол как студента-медика, поэтому нет ничего удивительного, что на высказываниях Джорджа лежит печать семейной склонности к медицине.

Я согласился с Джорджем и сказал, что хорошо бы найти какой-нибудь уединенный, забытый уголок, вдали от суетного света, и помечтать недельку в сонных его закоулках, – какую-нибудь заброшенную бухту, скрытую феями от шумной людской толпы, какое-нибудь орлиное гнездо на скале Времени, куда лишь едва-едва доносится гулкий прибой девятнадцатого века.

Гаррис сказал, что это будет смертная тоска, Он сказал, что отлично представляет себе уголок, который я имею в виду, – эту захолустную дыру, где укладываются спать в восемь часов вечера, и где ни за какие деньги не раздобудешь «Спортивный листок», и где надо прошагать добрых десять миль, чтобы разжиться пачкой табаку.

– Нет, – сказал Гаррис, – если уж нам нужен отдых и перемена обстановки, то лучше всего прогулка по морю.

Я решительно восстал против прогулки по морю. Прогулка по морю хороша, если посвятить ей месяца два, но на одну неделю это не имеет смысла.

Вы отплываете в понедельник, лелея мечту об отдыхе и развлечении. Вы весело машете рукой приятелям на берегу, закуриваете самую внушительную свою трубку и начинаете расхаживать по палубе с таким видом, будто вы капитан Кук, сэр Фрэнсис Дрейк и Христофор Колумб в одном лице. Во вторник вы начинаете жалеть, что пустились в плавание. В среду, четверг и пятницу вы начинаете жалеть, что родились на свет божий. В субботу вы находите в себе силы, чтобы проглотить чашку бульона, и, сидя на палубе, отвечаете кроткой мученической улыбкой на вопросы сострадательных пассажиров о том, как вы себя чувствуете. В воскресенье вы уже способны самостоятельно передвигаться и принимать твердую пищу. А в понедельник утром, когда вы с чемоданом в руке и зонтиком под мышкой стоите у трапа, ожидая высадки, – прогулка по морю вам уже решительно нравится.

Я вспоминаю, как мой шурин предпринял однажды небольшое морское путешествие для укрепления здоровья. Он взял каюту от Лондона до Ливерпуля и обратно, но, добравшись до Ливерпуля, он был озабочен только тем, как бы сплавить обратный билет.

Говорят, он предлагал его каждому встречному и поперечному с неслыханной скидкой; в конце концов билет был пристроен за восемнадцать пенсов некоему худосочному юнцу, которому врач прописал морской воздух и моцион.

«Морской воздух! – воскликнул мой шурин, с нежностью вкладывая билет ему в руку. – Ого, да вы будете им сыты по горло на всю жизнь. А что касается моциона, то, сидя на палубе корабля, вы получите больше моциона, чем если бы ходили колесом по берегу».

Он сам – мой шурин – вернулся поездом. Он объяснил, что Северо-Западная железная дорога достаточно полезна для его здоровья.

Другой мой знакомый отправился в недельную прогулку вдоль побережья. Перед отплытием к нему подошел стюард и спросил, будет ли он расплачиваться за каждый обед отдельно или сразу оплатит стол за все дни.

Стюард посоветовал второй способ, как более выгодный. Он сказал, что питание на всю неделю обойдется в два фунта пять шиллингов. Он сказал, что на завтрак подают рыбу и жареное мясо. Ленч бывает в час и состоит из четырех блюд. В шесть часов – обед: суп, entree[1], жаркое, дичь, салат, сладкое, сыр и фрукты. И наконец, в десять часов – легкий ужин из нескольких мясных блюд.

Мой приятель решил, что эта сорокапятишиллинговая сделка ему подходит (он любитель покушать), и выложил деньги.

Ленч подали, когда судно только что отошло от Ширнесса. Мой приятель проголодался меньше, чем ожидал, и ограничился куском вареного мяса и земляникой со сливками. После ленча он довольно долго предавался размышлениям, и ему то казалось, что он уже с неделю не ел ничего другого, кроме вареного мяса, то – что он последние годы прожил на одной землянике со сливками.

Равным образом ни мясо, ни земляника со сливками не были в восторге – наоборот, им явно не хотелось оставаться там, куда они попали.

В шесть часов его позвали обедать. Он встретил приглашение без всякого энтузиазма, но воспоминания об уплаченных сорока пяти шиллингах пробудили в нем чувство долга, и он, держась за канаты и прочее, спустился по трапу. Внизу его встретило аппетитное благоухание лука и горячей ветчины, смешанное с ароматом овощей и жареной рыбы. Тут к нему подскочил стюард и спросил со сладкой улыбкой:

«Что вы пожелаете выбрать к обеду, сэр?»

«Лучше помогите мне выбраться отсюда», – чуть слышно прошептал он.

Его поспешно вытащили на палубу, прислонили к подветренному борту и оставили в одиночестве.

В продолжение следующих четырех дней он жил простой и безгрешной жизнью, питаясь сухариками и содовой водой, но к субботе он воспрянул духом и отважился на чашку слабого чая с ломтиком поджаренного хлеба. А в понедельник он уже уписывал за обе щеки куриный бульон. Он сошел на берег во вторник и с грустью смотрел, как пароход отваливает от пристани.

«Вот он и уходит! – промолвил мой приятель. – Вот он и уходит, а с ним и сорокашиллинговый запас провизии, который принадлежит мне по праву, но который мне не достался».

Он говорил, что, если бы ему добавили еще только один день, он сумел бы наверстать упущенное.

Итак, я решительно воспротивился прогулке по морю. Дело не в том, объяснил я, что мне страшно за себя. У меня никогда не было морской болезни. Но я боялся за Джорджа. Джордж сказал, что он в себе уверен и ничего бы не имел против прогулки по морю. Но он не советует Гаррису и мне даже думать об этом, так как не сомневается, что мы оба заболеем. Гаррис сказал, что лично для него всегда было загадкой, как это люди ухитряются страдать морской болезнью, Что все это сплошное притворство, что он часто хотел тоже заболеть, но ему так и не удалось.

Потом он стал рассказывать нам истории о том, как он пересекал Ла-Манш в такой шторм, что пассажиров пришлось привязывать к койкам, и только два человека на борту – он сам и капитан корабля – устояли против морской болезни. Иногда теми, кто устоял против морской болезни, оказывались он сам и второй помощник, но неизменно это был он сам и кто-то другой. Если же это были не он сам плюс кто-то другой, то это был он один.

Странная вещь: людей, подверженных морской болезни, вообще не бывает… на суше. В море вы встречаете этих несчастных на каждом шагу, на пароходе их хоть отбавляй. Но на твердой земле мне еще ни разу не попадался человек, который знал бы, что значит болеть морской болезнью. Просто диву даешься: куда исчезают, сойдя на берег, те тысячи и тысячи страдальцев, которыми кишмя кишит любое судно.

Я мог бы легко объяснить эту загадку, если бы люди в большинстве своем были похожи на одного молодчика, которого я видел на пароходе, шедшем в Ярмут. Помню, мы только-только отвалили от Саутэндской пристани, как я заметил, что он с опасностью для жизни перегнулся через борт. Я поспешил ему на помощь.

«Эй! Поосторожней! – сказал я, тряся его за плечо. – Этак вы можете оказаться за бортом».

«О господи! Там хуже не будет!» – Вот все, что мне удалось из него выжать. С тем мне и пришлось его оставить.

Три недели спустя я встретился с ним в Бате в ресторане гостиницы, где он рассказывал о своих путешествиях и с жаром распространялся о своей любви к морю.

«Как я переношу качку? – воскликнул он в ответ на вопрос робкого молодого человека, смотревшего на него с восхищением. – Признаться, однажды меня слегка мутило. Это было у мыса Горн. Наутро судно потерпело крушение».

Я сказал:

«Простите, это не вас тошнило на Саутэндском рейде? Вы еще тогда мечтали очутиться за бортом».

«На Саутэндском рейде?» – переспросил он с озадаченным видом.

«Да, да, на пути в Ярмут, в пятницу, три недели тому назад».

«Ах, тогда! – ответил он, просияв. – Да, вспомнил. У меня была отчаянная мигрень. И все из-за пикулей. Вот мерзкие были пикули! Не понимаю, как такую гадость могли подавать на приличном пароходе. А вы их не пробовали?»

Что касается меня, то я нашел превосходное средство против морской болезни: нужно просто сохранять равновесие. Вы становитесь в центре палубы и, в соответствии с корабельной качкой, балансируете так, чтобы ваше тело все время находилось в вертикальном положении. Когда нос корабля задирается вверх, вы наклоняетесь вперед, почти касаясь лбом палубы, а когда поднимается корма, вы откидываетесь назад. Это отлично помогает час-другой. Но попробуйте таким образом сохранять равновесие целую неделю!

Джордж сказал:

– Давайте махнем на лодке вверх по реке.

Он сказал, что нам будут обеспечены свежий воздух, физический труд и душевный покой, непрерывная смена пейзажа займет наш ум (включая и то, что известно под этим именем у Гарриса), а здоровая усталость будет содействовать возбуждению аппетита и улучшит сон.

Гаррис сказал, что Джорджу едва ли следует предпринимать что-либо для улучшения сна, – это опасно. Он сказал, что, поскольку в сутках всего двадцать четыре часа как зимой, так и летом, он не представляет себе, каким образом Джордж собирается спать больше, чем в настоящее время; он высказал мнение, что, если Джордж решил спать больше, он мог бы с тем же успехом почить навеки, чтобы не тратиться по крайней мере на стол и квартиру.

Гаррис добавил, что тем не менее предложение относительно реки «попадает в точку». Я не совсем понимаю, почему «в точку» (разве только речь идет о том, чтобы отдать в точку несколько тупые остроты Гарриса), но, видимо, это выражение имеет одобрительный смысл.

Я подтвердил, что река «попадает в точку», и мы с Гаррисом согласились, что Джорджу пришла в голову удачная мысль. Мы это высказали тоном, в котором сквозило некоторое удивление, что Джордж оказался столь сообразительным.

Единственный, кто не пришел в восторг от такого предложения, был Монморанси. Лично его река никогда не прельщала.

«Для вас, ребята, все это превосходно, – сказал он, – вам эта штука по душе, а мне – нет. Мне там нечего делать. Я не любитель пейзажей и не курю. Если я замечу крысу, то вы из-за меня не станете причаливать к берегу, а если я задремлю, вы еще, чего доброго, натворите глупостей и вывалите меня за борт. С моей точки зрения, это идиотская затея».

Однако нас было трое против одного, и большинством голосов предложение было принято.


iknigi.net


Смотрите также